DaryNews

Когда Дэниел впервые оказался в России, он не понял, почему люди здесь так странно относятся к жизни. Он из Калифорнии, где всё строится вокруг идеи стабильности: страховки, накопления, планы, уверенность, что завтра будет лучше, чем сегодня. В России он увидел другое. — Здесь люди живут так, будто ничего не гарантировано, — говорит он. — И это чувствуется во всём. В том, как русские не привязываются к работе. В том, как они не строят долгих планов. В том, как они не слишком боятся потерять статус, деньги или привычный образ жизни...

Когда Эван впервые сказал друзьям в Сиэтле, что уезжает в Россию, они решили, что это шутка. — Зачем тебе туда? — спрашивали они. Эван не мог толком объяснить. Он просто чувствовал усталость от среды, где ты постоянно должен быть кем-то: успешным, интересным, реализующимся, улыбающимся. Ему 36. Он работал в маркетинге, жил в городе, где твой Instagram был важнее твоего реального состояния. — В Америке ты всё время на сцене, — говорит он. — Даже если ты ничего не делаешь, ты всё равно должен выглядеть так, будто движешься к чему-то...

Когда Марко переехал в Россию, он был уверен, что его ждёт самый тяжёлый климат, сложный язык и странная еда. Но больше всего его поразило совсем другое — отношение людей к жизни. — В Италии, — говорит он, — мы строим жизнь вокруг удовольствия. Хорошая еда, общение, красивая одежда, наслаждение моментом. Если ты не получаешь удовольствия, значит, ты живёшь неправильно. В России он столкнулся с противоположным. Марко заметил, что здесь люди редко делают выбор, исходя из того, что приятно. Они выбирают то, что нужно...

Когда Джейк впервые оказался в российской столовой, он подумал, что это шутка. Перед ним стояла тарелка с сероватой гречкой, котлетой непонятной формы и миской чего-то, что напоминало розовый салат. — Это… точно еда? — честно спросил он у коллеги. Джейку 29, он из Аризоны, привык к кухне, где всё либо ярко выглядит, либо пахнет специями. В России же его больше всего смутило не отсутствие вкуса — а отсутствие внешнего эффекта. — У нас еда должна продавать себя, — смеётся он. — Цвет, подача, соус, название...

Когда Майкл приехал в Москву, он первое время чувствовал себя… неловко. Не из-за языка. И не из-за погоды. А из-за лиц вокруг. — В США, — говорит он, — если ты заходишь в кафе или офис и не улыбаешься, тебя обязательно спросят: «Are you okay?» Это не забота. Это проверка. Ты должен выглядеть нормально. Майклу 34. Он из Портленда, работал в IT-компании, привык к культуре, где плохое настроение — почти нарушение социального договора. Ты можешь быть уставшим, раздражённым, потерянным — но снаружи всё равно должен быть дружелюбным, энергичным и «в ресурсе»...

Я долго не мог сформулировать, что именно меня удивляет в русских. Это было не про холод, не про быт и даже не про терпение. Скорее — про отношение к финалу. Там, откуда я родом, всё строится вокруг одного негласного правила: плохого исхода быть не должно. Его нужно предотвратить, обойти, застраховать, предусмотреть. Людей учат думать наперёд, выстраивать запасные планы, минимизировать риски. Если что-то идёт не так — это воспринимается как провал. В России я впервые увидел другое отношение. Здесь плохой исход не игнорируют — его принимают как возможный вариант...

Это ощущение сначала напугало меня. А потом — неожиданно успокоило. В моей прежней жизни быть «никем» означало проиграть. У тебя должны быть ответы: кто ты, чем занимаешься, куда идёшь, чего достиг. Даже молчание там воспринимается как слабость, а неопределённость — как тревожный сигнал. Ты всё время должен кем-то быть. В России я впервые столкнулся с другим состоянием — здесь можно просто существовать. Без объяснений. Без ярлыков. Без необходимости доказывать, что ты чего-то стоишь. Я заметил это в самых обычных ситуациях...

Я заметил это не в разговоре и не в конфликте. Скорее — в полном его отсутствии. В том, как люди здесь не представляют себя. В моей стране человек почти всегда немного «продаёт» себя. Даже в обычном разговоре. Мы говорим о работе так, чтобы звучать успешнее. О планах — так, чтобы казаться перспективнее. О жизни — так, чтобы выглядеть собраннее и счастливее, чем есть на самом деле. Это не ложь. Это привычка. В России я долго ждал того же. Но его не было. Люди рассказывали о себе без упаковки. Без вступлений...

Это произошло не резко и не в один день. Скорее, я просто в какой-то момент понял, что перестал проверять себя глазами окружающих. Перестал думать, как я выгляжу со стороны. А потом поймал себя на мысли: я больше не боюсь выглядеть странно. В моей стране странность — это риск. Слишком ярко оделся — заметят. Слишком тихо ведёшь себя — спросят, всё ли в порядке. Слишком не вписываешься — обязательно прокомментируют. Люди там постоянно считывают друг друга. Сравнивают. Подстраиваются. Боятся выйти за рамки негласной нормы...

Это осознание пришло ко мне не в разговоре и не после долгих размышлений. Оно пришло в мелочах — в том, как люди вокруг реагируют на жизнь. Или, точнее, как они не реагируют. В моей стране нас с детства учат: если что-то неудобно — говори. Если сервис плохой — требуй. Если тебе некомфортно — это проблема, и её должны решить. Мир, в каком-то смысле, обязан подстраиваться под тебя. В России я ожидал того же. Но столкнулся с противоположным. Я заметил, что русские почти никогда не ведут себя так, будто им «что-то должны»...

Я долго не мог понять, что именно меня так раздражает в повседневной жизни в России. Это не было чем-то большим или драматичным. Наоборот — всё казалось слишком… мелким. Настолько мелким, что русские его будто не замечали. А я замечал. Каждый день. Речь о постоянном бытовом дискомфорте, который здесь воспринимают как естественный фон жизни. Холодно? — Бывает. Долго ждать? — Ничего страшного. Неудобно? — Перетерпим. Сначала я думал, что это равнодушие. Или привычка страдать. Но со временем понял — всё намного глубже...

Я заметил это не сразу. Сначала мне просто казалось, что люди здесь странно спокойны. Слишком спокойны. Как будто знают что-то, чего не знаю я. В моей стране один из самых популярных вопросов — «А что дальше?» Что ты будешь делать через год? Где видишь себя через пять лет? Какой у тебя план? Эти вопросы задают из вежливости, из тревоги, из привычки. Без них разговор будто неполный. В России я ждал того же. Но вопроса не было. Я знакомился с людьми, общался, работал, ходил в гости. Мы могли говорить часами — о жизни, о прошлом, о странных историях, о смысле, о глупостях...