Жизненные рассказы

Лезвие топора глухо звякнуло о наледь в мешке, когда Игнат разглядел сквозь пургу крайнюю избу. К калитке не вело ни единого следа — ни человеческого, ни собачьего. Словно сюда годами, а то и десятилетиями никто не сворачивал. Снег под самым забором лежал девственно чистый, нетронутый, словно выбеленный холст в сундуке у рачительной хозяйки. В окошке чернела непроглядная тьма, но из трубы тянулась вверх тонкая, упрямая струйка дыма. Она растворялась в белесой мгле, дрожала, изгибалась под порывами ледяного ветра, но сдаваться не думала...

В таёжном рабочем посёлке Берёзовый Лог, затерянном среди вековых сосновых боров и синеющих вдали гольцов, все знали одну непреложную истину: Марфа Савельевна никогда не плачет. Об этом говорили с той непоколебимой уверенностью, с какой говорят о вещах, проверенных временем и многократно подтверждённых. Словно о старой гранитной скале у речного переката, которую не могли сдвинуть ни весенние бурные паводки, сносившие мосты и вырывавшие с корнями вековые кедры, ни лютые крещенские морозы, раскалывавшие стволы лиственниц...

Рассвет над Ольшанкой поднимался медленно, нехотя, будто и он устал от бесконечного жаркого лета. Тонкая полоска зари только-только начинала золотить верхушки осин на том берегу Талицы, а речной туман ещё лежал над водой густым кисловатым молоком, и в нём тонули лозняки, мостки, перевёрнутая лодка деда Матвея. Тишина стояла такая плотная, такая нетронутая, что слышно было, как потрескивает от росы высокая крапива у плетня и как в самой глубине сада падает с ветки перезрелая ранетка — глухо, коротко, в мягкую траву...