Континуум Дрейфа

Так о чем это нам говорит? Как новое поколение художников упаковывает философию в мемы Работа Fragile meaning («Хрупкое значение») представляет собой классический «реди-мейд» объект. Здесь сильно помятая, «травмированная» картонная коробка оказывается помещенной в идеально чистый стеклянный куб, установленный на белоснежном музейном постаменте. На стеклянной «оболочке» нанесены пиктограммы «хрупкое» и «верх», что позволяет идентифицировать ее как упаковку, однако парадокс состоит в том, что защитная капсула оказывается гораздо более хрупкой, чем ее содержимое. Этот парадоксальный арт-объект можно интерпретировать на трех уровнях. В первом приближении картонная коробка — метафора человеческой психики или внутреннего «я». Она выглядит избитой и измятой внешним миром («шумом», как называет это сам художник). Это символ уязвимости, которая уже столкнулась с давлением, но всё еще сохраняет свою структуру. Стекло здесь работает двояко: оно защищает то, что осталось от объекта, но одновременно изолирует его, превращая «травму» в объект наблюдения. Это метафора нашей «социальной брони» или попытки сохранить внутренний покой, отгородившись от мира прозрачной, но холодной стеной. Еще больший драматизм личностно-социального конфликта оказывается воплощен в работе Shuttered but sold («Закрыто, но продано») — разбитое стекло как поврежденная броня здесь склеено позолоченной эмалью, травма стала украшением, а травмированный индивид — товаром в экономике самопрезентации. Подробнее о новых московских концептуалистах читайте в новой статье для журнала ST.ART Михаил Чулов. Fragile meaning, 2026 Михаил Рубанков. «Неба синь / Моря гладь», 2023 Иван Симонов «Скатертью дорожка», 2023

Николай Ерышев. «Карнавал», 1984 Анна Добровенская «Летопись души народной», 1980-1982. Книга из трех частей Виталий Линицкий (митрополит Стефан) «Видение 6. Армагеддон», 1965-1977. Из серии «Апокалипсис (1)» Виктор Попков. «В соборе», 1974 Надя Леже. «Екатерина Фурцева», 1981 Александр Петров. «Вечер», 1984 Татьяна Фёдорова. «Венеция», 1983 Дмитрий Жилинский. «Воскресный день», 1973 Даниэль Митлянский. Портрет скульптора Н.Л. Штамма, 1982 Фрагменты с выставки «Ненавсегда. 1968–1985», проходившей в Третьяковке в 2020-м году

В узкий, вытянутый по вертикали холст еле-еле влезает силуэт стройной женской фигуры. Открытые округлые ягодицы и упругое подкачанное бедро повёрнуты в профиль — так, чтобы зритель мог насладиться изгибами ноги и подтянутым плоским животом. Длинные, тонкие пальцы сжимают смартфон: героиня портрета делает селфи. Модный гаджет расположен на месте головы, но где же сама голова? Зритель устремляет взгляд вверх и встречает осунувшееся, со втянувшимися щеками и заострившимся скулами лицо, парящее в темноте. Внезапно композиция обретает зловещий характер: изящные кисти рук оборачиваются смертоносными когтистыми лапами, а сочащаяся наружу сексуальность — приманкой для рассеянного самца. Живопись Александра Наледина производит вторичную деконструкцию феномена мужского взгляда. То, что в прошлом было показателем подчинённого положения женщины в маскулинном обществе, что маркировало её как добычу, трофей, предмет роскоши и показатель высокого статуса мужчины, теперь становится оружием. Хищный богомол имитирует прекрасный цветок, чтобы приманить добычу на расстояние удара лапой-серпом. Однако этот эволюционный скачок отнюдь не отменяет патриархата, наоборот, такая трансформация из жертвы в охотницу возможна только в социуме, пропитанном маскулинностью. Подробнее читайте в материале для журнала DEL’ARTE (Дельарте)

Cергей Казаков-Подкин: заблудившаяся память дедушки во мне На фоне густой южной рощи сидят счастливые пионеры, расположившись на монументальных перилах классической балюстрады. Яркое солнце освещает их фигуры слева. Работа буквально залита слепящим, «передержанным» светом. Фигуры детей местами теряют чёткие контуры, растворяясь в белом мареве, что создаёт эффект «светового шока» памяти. Время обобщило черты их лиц до типического выражения радости бытия, начала долгой счастливой жизни, ощущения свежего солёного ветра на коже, запаха тропических растений, крепкой дружбы. Два лица совсем стёрты из памяти. Ритмичный повтор фигурных балясин перекликается с ногами детей, создавая странное, почти сюрреалистичное ощущение «умножения» реальности, будто зритель попал в сон художника, раз за разом воспроизводящий самое светлое воспоминание. Воспоминание ли? Морис Мерло-Понти так описывает собственный опыт создания феноменологии памяти о детстве: «Тогда сам мир был более прекрасным и вещи были более волнующими, и я никогда не могу быть уверен ни в том, что понимаю моё прошлое лучше, чем оно само сознавало себя, когда я переживал его, ни в том, что я сам могу заставить замолчать любые его свидетельствования… Завтра, имея больший опыт и бóльшую проницательность, я, может быть, пойму его по-другому и, следовательно, буду по-другому конструировать своё прошлое». В искусстве Казакова-Подкина этот механизм стирания и воссоздания памяти находит воплощение в инструментах создания и разрушения изображения — кистях, ракелях, мастихинах. Они используются для смазывания контуров, дающих эффект сбитого фокуса объектива фотоаппарата — органа внетелесного зрения, создающего внетелесную память. Подробнее о феноменологии памяти читайте в моей статье на сайте DEL’ARTE «Артек». 2024 «Из старого альбома». 2024 «Шестой отряд». 2024 «Мальчишки». 2024 «Гурзуф». 2024 «Быль и небыль». 2025 «Сеанс». 2025 «Атеист». б. г. «Батин». 2017

Когда-то я любил делиться своими мнениями о прочитанных книгах, и самими книгами. Тогда я читал гораздо больше, чеми писал, теперь же пропорция изменилась. В моих статьях неизбежно находят место идеи из сочинений, которые я мучаю в момент написания. Так было и с «Феноменологией восприятия» Мориса Мерло-Понти. Не могу сказать, что я прямо вот вник во все умные мысли уважаемого француза. Но я старался. Сам же автор поспешил меня успокоить словами «Мы можем вычитать из книг только то, что уже содержится в нашем сознании в форме потенций». В общем, м-сье Морис приятный собеседник. Возможно, однажды я вернусть к его книге.

Дмитрий Шагин «Мир-Ленин-СССР», 2012 «Но пасаран!», 2019 (фрагмент) «Балтика», 2015 «Матрос Кошка и капитан Крыса», 2015 «Сбрасывая кранец», 2013 (фрагмент) «Варяг», 2010 (фрагмент) На картине Дмитрия Шагина «Матрос Кошка и Капитан Крыса» (2015) представлен динамичный и ироничный сюжет в характерном для автора стиле городского лубка. В центре композиции — гигантский военный корабль с мощными орудиями и якорем, над которым развевается красный флаг. На мостике судна видна фигура Капитана Крысы в фуражке. Он выглядит зловеще, но карикатурно, воплощая бюрократический или военный авторитета, который подавляет своим масштабом и холодным блеском пушек. Матрос Кошка напротив безоружен и беззащитен. Раскинутые руки — это жест не сдачи, а всепрощения и призыва к миру. Это визуальное воплощение главного девиза группы: «Митьки никого не хотят победить!»

Я, Оно и наша общая терапия Когда окружающая реальность начинает выглядеть как-то уже слишком угрожающей, что остаётся простому слабому человеку? Забиться в уголок, спрятать лицо в ладонях, мысленно вернуться в детство, когда мир казался проще и ярче, а самой страшной проблемой была каша с комочками. Возвести из детства защитный кордон — и пусть он будет построен из необработанных занозистых досок, пыльного покрывала и старой одежды — такое уж у нас было детство. Оно сформировало нас, легло в фундамент нашей личности и до сих пор остаётся одним из светлых пятен биографии. Картины, изображающие отвернувшихся к кроваво-красной стене, замкнутых в собственных мыслях детей, вызывают у зрителя гнетущее чувство тревоги, которое только усиливается странными портретами взрослых. Ранние травмы не проходят бесследно: со временем они перерастают в комплексы, которые диктуют нам, как жить во взрослом возрасте. Тотальное недоверие к миру, нелюбовь к себе и неумение общаться — это лишь «шрамы» на месте старых ран, нанесённых слишком суровой реальностью. Подробнее о выставках в социальном арт-центре Linda de La читайте в моей статье для журнала ST.ART

«Окно» Ивана Чуйкова уже давно стало хрестоматийным «медиа», ставшим «месседжем». Это синтез метафорических окон Альберти и Ортеги-и-Гассета, альфа и омега живописи, символ картины, занявший место символизма, краска на поверхности, которая не может никого обмануть, но заставляет зрителя по привычке проваливаться взглядом в бесконечную синь. Окно здесь буквально оказывается окном-объектом и метафорическим окном-картиной. Подробнее о феноменологии картинного пространства (да, я еще не дочитал Мерло-Понти) и попытки ее практического осмысления читайте в моей статье для журнала DEL’ARTE (Дельарте)