Жили-были или нескучные истории

Когда живёшь с человеком пятнадцать лет, начинаешь думать, что знаешь о нём всё. Все родинки, все привычки, все недостатки. Особенно недостатки. Выучила наизусть. Могу перечислить с закрытыми глазами. Открывает холодильник и стоит, как будто ждёт, что оттуда выпрыгнет балерина. Носки бросает где попало. Вечно теряет ключи. Храпит так, что соседи думают — у нас трактор в спальне заночевал. И когда мы с Петей развелись, я думала — ну и слава богу! Теперь никто не будет есть суп, как экскаватор, и спрашивать "а что у нас сегодня вкусненького?" каждый вечер, хотя сам не помнит, что ел на завтрак...

День начинался как обычно — с ссоры. Когда вы женаты пятнадцать лет, ссоры приобретают особый оттенок. Они становятся как старые тапочки — удобные, знакомые до последней дырочки. Мы с Ларисой ссорились с комфортом, с расстановкой. Я знал все ее реплики наперед, она — мои. Иногда мы менялись текстами, просто для разнообразия. — Вадик, ты опять не вынес мусор! — начала она с порога. — А ты опять не сказала, что его надо вынести, — отвечал я, не отрываясь от газеты. — Я должна говорить очевидные вещи? Мусорное ведро переполнено, у него на лбу написано "вынеси меня"! — У меня близорукость, дорогая...

Когда наш генеральный директор Павел Аркадьевич интервьюировал Светлану Воробьёву на должность офис-менеджера, он был, как говорится, в полном неведении. А Светлана — в полном всеоружии. — Расскажите о себе, — спросил он, устало перебирая бумаги. — Да что рассказывать... — вздохнула Светлана, поправляя скромную причёску. — Выросла в детдоме. Родителей не помню. Зато целеустремлённости хоть отбавляй. Павел Аркадьевич поднял глаза. В них читалось сочувствие, а ещё — интерес. Кто ж не клюнет на историю...

Семнадцать лет! Это ж не шутка, это не дачный сезон, не отпуск в Турции. Семнадцать лет – это когда тапочки знают дорогу к твоим ногам лучше, чем ты сам. Это когда холодильник открывается с особенным звуком ночью, будто говорит: «Ну что, Витя, опять пришёл?» Семнадцать лет Витя и Людмила жили душа в душу. Ну, как душа в душу... Как два соседних государства с открытыми границами, то с визитами дружбы, то с холодной войной. Людмила говорила подругам: — Мой Витя! Золото, а не мужик! Руки золотые, голова...

Я жарю яичницу. Что может быть проще? Разбить три яйца, посолить, поперчить. Но нет, у нас в семье это дело государственной важности. – Ты опять много масла налил, – говорит жена, не отрываясь от телефона. – Сколько налил, столько налил. Хочешь – сама жарь. – Нет уж, спасибо. Ты начал – ты и заканчивай. Только не пережарь. Рита, наша кошка, сидит на подоконнике и наблюдает за нами как верховный судья. Её мнение по поводу яичницы никто не спрашивает, но она всё равно его имеет. Это главное преимущество кошек – иметь мнение и не высказывать его вслух...

Роддом — место, где женщина превращается в мать, а родственники — в экспертов по генетике. Маша лежала на больничной койке, прижимая к груди маленький свёрток, завёрнутый в голубое одеяло. — Машенька, ты как? — в палату вплыла Ирина Петровна, свекровь, с букетом таким огромным, что за ним её саму почти не было видно. — Нормально, Ирина Петровна. Устала только. — А где же наш мужчинка? Где наш Кирюшенька? — свекровь склонилась над младенцем, и её лицо начало медленно, но верно меняться, как погода в апреле...

Условия оказались суровее, чем я ожидал. Во-первых, мама настояла на том, чтобы контролировать весь процесс ремонта. От выбора материалов до найма рабочих. Всё должно было проходить через её одобрение. Во-вторых, она выделяла деньги не просто так, а в качестве займа. С процентами. Небольшими, но всё же. — Почему с процентами? — возмутился я. — Ты же моя мама! — Именно поэтому, — невозмутимо ответила она. — Я учу тебя финансовой ответственности. Банк берет с тебя проценты? Берет. И я беру. Только меньше...

Знаете, что отличает современного человека от древнего? Древний человек боролся с мамонтами, а современный — с ипотекой. И тот и другой хотят крышу над головой. Только один дубиной махал, а второй подписями в кредитном договоре. И неизвестно, кому было страшнее. Когда я женился на Люсе, мы жили в однокомнатной квартире. Не то чтобы однокомнатной — скорее, в одной комнате. С видом на соседский балкон, где сушились разноцветные носки и устраивали собрания местные коты. Романтика первого года брака включала в себя завтрак на подоконнике, потому что кухня была размером с почтовую марку...

Я подошел к знакомой двери и замер. Странное дело — пять лет жил здесь, а сейчас стою как чужой. Палец навис над звонком, но не нажимает. Приличные люди звонят перед тем, как войти. Неприличные — входят без звонка. Бывшие мужья — это отдельная категория, пограничное состояние между своим и чужим. Вроде бы и ключ еще есть, а вроде бы и нельзя. Замки, может, поменяли. И правильно сделали. Наконец нажал. Дверь открылась не сразу. За ней стояла Алла — все та же, но немного другая. Волосы короче, взгляд тверже, а в руках — половник...

Марина Петровна пылесосила в моем кабинете уже пятнадцать минут. Не то чтобы там было так грязно. Просто она любила делать всё обстоятельно. Я сидел, пытаясь работать, но разве можно сосредоточиться, когда рядом ревет пылесос? Пришлось вызвать ее жестом и показать: мол, закончите потом. И тут зазвонил телефон. Звонил Джованни, наш итальянский партнер. Мы с ним общались так: он говорил по-итальянски, я по-русски, а между нами как мостик висел переводчик из агентства – толстенький мужичок с претензией на богемность...

Знаете, как выглядит любовь матери к сыну? Вот так и выглядит — двухкомнатная квартира, оформленная на брата, а я опять смотрю на это сквозь пальцы. Точнее, сквозь слёзы, но кого это волнует? Каждый раз, когда мама решает что-то сделать с недвижимостью, я заранее знаю результат. Как в той песне — «Всё, что нажито непосильным трудом...» — всё уйдёт брату. Милому, ненаглядному Вадику, которому уже сорок два, а он всё ещё «мальчик». Мальчик с залысинами и третьим размером пивного живота. — Доченька,...

— В таком случае, мы с Варей останемся в квартире, когда ты уйдешь от нас, — сказала жена так буднично, словно объявила, что борщ сегодня без сметаны. Я замер с вилкой у рта. Вареники остыли, а мысль — наоборот, раскалилась. — Прости, что? — переспросил я, чувствуя, как этот вопрос зависает между нами подобно тому, как зависает система в момент, когда ты уже нажал "Сохранить", но еще не получил подтверждение. — Ты прекрасно слышал, — она методично нарезала котлету. — Квартира записана на меня и мою маму...