Читаем рассказы

У нас в отделе всегда было слишком светло. Стеклянные перегородки, отражающие лампы под потолком, гул вентиляции, ровный шум клавиш, запах разогретой еды из комнаты отдыха и крепкого растворимого кофе. Вечером, ближе к шести, этот мир становился особенно прозрачным: огромное окно напротив моего стола превращалось в черную витрину, где вместо вида на город я видела только наши отражения. Я с детства привыкла к расписанию. В шесть без десяти я сохраняю файлы, проверяю, нет ли срочных писем, записываю в блокнот, с чего начну завтра...

Город в тот вечер казался особенно вылизанным и чужим. Высокие дома подсвечены так ровно, будто кто-то стоял с ластиком и стирал из них все тени, а потом дорисовывал свет по линейке. Я стояла у входа в этот модный, блестящий снаружи и внутри мир, и в стеклянной двери отражалась я сама — в своем простом платье, немного уставшем после рабочего дня, и Никита рядом, уверенный, как всегда. Он за эту неделю повторил фразу «я прирождённый лидер» столько раз, что она стала звучать как рекламный слоган. На...

Каждое утро начиналось с одной и той же мысли: только бы дожить до первой кружки моего кофе. Не до планёрок, не до писем, не до бесконечных таблиц с цифрами, а именно до этого маленького ритуала, который будто удерживал меня от ненависти к будням. Наш общий зал на работе по утрам выглядел особенно чужим. Холодный свет ламп дрожал в отражении на сером линолеуме, экраны чёрными прямоугольниками смотрели в никуда, а за окнами ещё тлел редкий неоновый огонёк вывески с улицы. Туда, в эту пустоту, я входила как в аквариум: воздух казался толще, чем дома, тише, но злее...

Город тогда пах мокрым асфальтом и горячим хлебом из пекарни у метро. Я бегала между работой, салоном платьев и мастерской, где нам обещали сделать свадебные кольца, и в голове всё время жила одна картинка: маленькая квартира, наша с Артёмом. Кружка чая на подоконнике, тёплый свет, тишина, где слышно только, как он печатает на клавиатуре, а я шуршу страницами книги. Наша крепость. Наша, а не чья‑то ещё. Мы уже выбрали дом. Невысокая новостройка в спальном районе, где двор похож на детский рисунок: деревья, песочница, старушки на лавочке...

Я всегда считала, что вышла замуж за Максима, а не за весь его род. Наивность. Уже в первый месяц после свадьбы стало понятно: вместе с кольцом на пальце на меня надели невидимый фартук. — Аннушка, ты же теперь наша, — улыбалась Галина Сергеевна, моя свекровь, теми губами, которыми можно было и по щеке погладить, и больно поранить. — Женщина в доме — это обслуживающий центр. Без обид. Её дочь, Лена, лишь кривила тонкие губы: — У нас в роду невестки знают своё место. Я выросла в простой семье. Мама — медсестра, отец — слесарь...

Я держался за дачу, как за спасательный круг, хотя сам туда почти не ездил. Смешно: живу в душной квартире в старой пятиэтажке, просыпаюсь затемно, возвращаюсь затемно, а в голове всё время стоит тот дом за рекой, с облупленной верандой, материнскими занавесками в ромашку и скрипучей калиткой. Последний уголок, где ещё пахнет родителями, а не чужими пакетами с продуктами и линолеумом из ближайшего магазина. Дача была как тайный запас достоинства. Пока она есть, я как будто не совсем растворился в этой бесконечной гонке: работа, дорога, усталость...

Утро в нашей квартире всегда начинается с звука: старый холодильник вздыхает и дрожит, как больной, в ванной тонкой струйкой подвывает кран, а под окном уже ревут машины, будто кто‑то перематывает одну и ту же шумную пленку жизни. Я встаю по будильнику в шесть, хотя темно, будто еще ночь. В коридоре холодно, линолеум липкий на босых ногах, в воздухе пахнет сыростью от старых труб и хлоркой из подъезда. Я варю кашу, собираю себе и Игорю бутерброды, параллельно засовываю в стиральную машину белье...

Я всегда думала, что взрослая жизнь начнётся с чистого листа: новая квартира, белые стены, мои чертежи на столе, кружка с остывшим чаем и мужчина, который не боится решений. В реальности всё началось с чужих следов на моих запасах круп и металлического звона ключей, которыми щёлкал не я. К Галине Павловне я переехала «временно» — пока ищем жильё, пока ремонт, пока свадебные хлопоты. Так говорил Артём, улыбаясь своей мальчишеской улыбкой. Он был мягкий, светлый, с ямочками на щеках и полной неспособностью сказать «нет» хоть кому-нибудь, кроме меня...

Когда я вспоминаю тот день, я прямо чувствую, как в кухне снова пахнет розмарином и чесноком, а в горле встает тот же самый ком — из обиды и несказанных слов. Я попала в эту квартиру, как на чужую территорию. Четыре стены, узкий коридор, ковер, протертый до дыр, и вечное шипение кастрюль. Галина Петровна, моя свекровь, любила повторять: — Тут не гостиница. В семью надо вжиться. Заслужить свое место. Я сначала кивала, улыбалась. Я же «из другого города», как они говорили, будто это клеймо. Там, где я росла, в маленькой северной квартире, мать приучила меня: если гости — стол должен петь...

Иногда мне кажется, что наш старый холодильник стонет за меня. Он гудит, дрожит, захлопывает дверцу с обиженным стуком, когда её лишний раз распахивают. Маленькая кухня, чуть больше кладовки, забитая кастрюлями, банками, чужими вещами и чужими ожиданиями. Здесь всё считается: ломтики хлеба, кружки сахара, минуты горячей воды. И деньги, конечно. Деньги у нас считаются по вдохам. Я привыкла жить по списку. С самого утра, пока ещё темно и в окне только жёлтые квадраты соседних домов, я сижу за кухонным столом и пишу: крупа, яйца, масло, овощи...

— Серёжа, раз уж ты принял решение обеспечивать свою сестру из своего заработка, то пусть она теперь и берёт на себя заботу о твоём питании и стирке твоих рубашек, — сказала я, даже сама удивившись, насколько спокойно это прозвучало. На кухне пахло подгоревшей гречкой и детским мылом — я только что вытащила из машинки его рубашки, развесила на верёвке у окна, а потом поставила на плиту кастрюлю и отвлеклась на пришедшую квитанцию. Холодная лампочка под потолком жужжала, за стеной кто‑то громко сморкался, в подъезде звякнула дверь лифта...

Я начал откладывать эти сорок тысяч почти год назад. Мама тогда сидела на кухне, в старом халате с вытертыми цветами, и щурилась в свой древний телевизор. Экран подмигивал зелёными полосами, звук хрипел, как больное горло. Она всё говорила: — Ничего, Саш, ещё послужит. Я уже привыкла. А я смотрел, как она, прищурившись, пытается разглядеть лица в этой ряби, и внутри всё сжималось. Я сказал ей тогда, почти торжественно: — Мам, к твоему следующему юбилею куплю тебе новый. Большой, чтобы глаза не портила...