Разнотравье

В нашем подъезде тридцать шесть квартир, и добрую половину соседей я не назову по имени. Мы киваем в лифте, придерживаем друг другу дверь и расходимся по этажам, будто чужие люди, которых просто угораздило жить за одной стеной. Так было и с Зинаидой Марковной с восьмого этажа. Так было, пока не наступило одно тёплое июльское воскресенье. Зинаиду Марковну в доме считают строгой. Бывшая учительница литературы, всегда в опрятном костюме, здоровается за руку, а не кивком. От такой вежливости почему-то хочется отойти на шаг...

В понедельник я пришла открывать лавку в восемь без пяти и чуть не наступила на него. Пёс сидел у самой двери, ровно, лапы вместе, будто позировал для фотографии. Шерсть гладкая, лоснится на солнце. Ошейник кожаный, добротный, но без адресника, только пустая петелька от него. Ни грязи на боках, ни колтунов. Бездомная собака так не выглядит никогда. Я открыла замок, отодвинулась, пропуская его внутрь. Он не пошевелился. Просто смотрел на дверь и на меня, будто ждал чего-то другого, не приглашения войти...

По вторникам без четверти шесть колокольчик над дверью звякал ровно, будто кто-то сверял по нему часы. Заходил мужчина лет пятидесяти, в аккуратной куртке, с прямой спиной, здоровался коротко и шёл прямо к прилавку с зеленью. Свой, вторничный, я его так и называла про себя. «Три веточки розмарина, пожалуйста». Не пучок, не пять и не две, ровно три. За всё время, что я его знаю, он ни разу не взял больше и ни разу не польстился на что-то ещё, хотя рядом лежали чабрец, майоран, лаванда для саше. Розмарин, три веточки, вторник, и всё...

Это письмо прислала мне читательница, попросила напечатать без правок, только имя убрать. Публикую с её разрешения, дальше она говорит сама. Мне пятьдесят восемь. Всю жизнь я работала главным бухгалтером, и телефон у меня разрывался с восьми утра. Директор, поставщики, налоговая, снова директор. Я привыкла, что звонок это всегда к делу, а не просто так. И, кажется, я эту привычку передала по наследству. Дочка у меня одна. Отца своего почти не помнит: муж умер, когда ей было четыре, и я осталась одна с работой и с ребёнком...

У подруги в ту ночь было тихо, только за окном шумели последние троллейбусы. Я разложила на кухонном столе письма свекрови и тот сложенный лист с синей печатью и до утра к нему не притронулась. Читала письма одно за другим, а за окном постепенно светлело. Первое письмо было от 1991 года, судя по штемпелю. «Сестрёнка моя», начиналось оно, и почерк свекрови я узнала бы теперь даже во сне. Дальше шли бытовые мелочи: про общежитие на Трикотажной, про то, что смена опять сорвалась из-за станка, про то, что «твои варежки согрели мне руки в ту холодную зиму, не забуду»...