Душевные истории: чай с Верой Ивановной

Марфа Тихоновна пришла в школу в первый же вечер, когда там открыли ликбез, и села за последнюю парту, за которой сидели обычно дети. Шестьдесят шесть лет, неграмотная, руки в трещинах от льна. Учиться грамоте ей было стыдно до слёз, но дома ждала беда, которую без букв было не поправить. В классе пахло сырыми валенками и керосином. За партами сидели бабы помоложе, двое парней из лесной артели, хромой сторож Евсей. Все обернулись на Марфу, и кто-то хихикнул. – Бабка, ты не перепутала? – спросил один из парней...

Инна стояла на кухне у мамы с пакетом гречки в руках, когда Евгения Игоревна сказала, что выходит замуж. Маме было шестьдесят пять, дочери сорок один, и Инна совсем не знала, что ответить. Гречка так и повисла в руке. На подоконнике рядом с жестяной коробкой лежали старые стеклянные бусы, и мама протирала их мягкой тряпочкой, пока говорила. Она делала это неспешно, как делают то, что делали много раз. – Что ты молчишь? – спросила мама. – Я думала, обрадуешься. – Я не молчу, сказала Инна. – Я просто не поняла...

Почтальонша Люба шла по деревне с тяжёлой сумкой через плечо и считала дома. Тридцать лет она носила в них письма, а почтовое отделение закрывали в пятницу. Ей было пятьдесят, и другой работы она не знала. Под ногами хрустели замёрзшие лужи. На заборах белел иней, из труб тянуло дымом. – Любка, газету! – крикнул дед Ефим из-за калитки. – Держите, Ефим Лукич, – сказала Люба. – Последняя от меня. – Как последняя? – Закрывают нас. Теперь почту будут оставлять в ящике у магазина. Дед снял шапку и почесал затылок...

Дуся стояла на крыльце сторожки с зелёным флажком в руке и слушала, как гудит ветер в проводах. Зимой сорок шестого на глухом полустанке рядом с ней не было никого, и одиночество стало привычным, как валенки. Товарный прошёл не останавливаясь, обдав её снежной пылью. Дуся проводила его флажком, как положено, и ушла в тепло. В сторожке пахло углём и керосином. На комоде стоял патефон, накрытый платком. Платок она не снимала с ноября. Пружина лопнула, и Дуся не стала никого звать: играть всё равно было некому...