Доктор Боголюбова

— Твою маму пора в пансионат. Я уже нашёл место и договорился. Виктор бросил на кухонный стол глянцевую папку, и из неё веером выехали цветные брошюры. Одна легла поперёк солонки, другая сползла на пол. Ольга дорезала хлеб, положила нож ровно, лезвием к себе. Только потом подняла глаза на мужа. — Кто договорился? — Я. Место загородное, приличное, с парком. Ей там будет лучше, чем в четырёх стенах. За стеной негромко бормотал телевизор. В дальней комнате после обеда спала мама. Ольга подняла с пола брошюру...

Гречка на плите разварилась в кашу, пока Марина в третий раз за утро перестилала постель в дальней комнате. Будильник в телефоне мигнул снова: половина второго, время таблеток. Она отложила влажную простыню, вытерла руки о халат и пошла выключать конфорку, по дороге переступив через сумку с чистым бельём. Кашу было уже не спасти, как и это утро. Квартира за неделю будто уменьшилась. Коридор вёл теперь не к выходу из дома, а от кухни к дальней комнате и обратно, и этот короткий маршрут Марина за сутки проходила раз сорок...

На кухонном столе лежал жёлтый конверт. Плотный, с потёртым уголком, из тех, что достают из ящика только по важным поводам. Вера накрыла его ладонью. Под бумагой шуршали купюры, ещё пахнущие банковской прохладой. Конверт копился долго. По три-четыре тысячи с каждой зарплаты, полгода подряд, откладывались сюда, в этот угол ящика, под старую клеёнку. Деньги были не на платье и не на поездку к морю. На операцию матери. На новый сустав, без которого мать уже почти не выходила из квартиры и до ванной добиралась, держась за стены...

Синяя папка пролежала в нижнем ящике комода два года. Доставала я её редко. Внутри лежал договор найма, две подписи и мой ровный, ничем не примечательный доход. Квартиру на Садовой мне оставила мама. Двухкомнатная, окна во двор, скрипучий паркет у самого порога. Пахло там всегда одинаково, сухой геранью и старыми книгами, и этот запах я узнала бы с закрытыми глазами среди тысячи других квартир. Я сдавала её тихой паре, Игорю и Кате. Они платили тридцать восемь тысяч первого числа. Не спорили из-за счётчиков...

— За матерью ухаживает невестка, так у нас в семье заведено, — Алла защёлкнула сумку и поднялась из-за стола. Нина не подняла глаз от тетради в клеёнчатой обложке. — У тебя же нет своих дел. Вот и сиди с матерью, — золовка кивнула на дверь спальни. — А почему я, а не ты? — Нина всё-таки посмотрела на неё. — Потому что ты рядом. И потому что больше некому, — Алла улыбнулась одними губами. — У меня, между прочим, тоже работа с восьми, — заметила Нина. — Работа у тебя не бей лежачего, бумажки перекладываешь, — махнула рукой золовка...