Рассказы о жизни Карина Смит

Игорь поставил сумку на пол и достал телефон. На экране было сообщение от Марины, координатора фонда: «Игорь, добрый день! Мы хотели бы пригласить вас на презентацию новой программы "Маршрут милосердия". Ваш опыт для нас очень ценен». Он перечитал три раза. Потом убрал телефон и поехал в хоспис. В машине лежали две сумки с препаратами. Морфин для Клавдии Ивановны из третьей палаты — она уже неделю не могла спать. Противорвотные для Пашки, двадцати восьми лет, бывшего программиста с опухолью в животе...

Степан Фёдорович Лукин сидел на лавке и смотрел, как фельдшер Надя упаковывает последний ящик. Синяя клеёнка с красным крестом. Термометр в пластиковом чехле. Тонометр, которым она мерила ему давление восемь лет подряд. — Степан Фёдорович, вы бы отошли, — сказала Надя, не оборачиваясь. Он не отошёл. На улице было ещё тепло, начало сентября, но окно фельдшерского пункта уже заклеили бумажной полосой с печатью районной администрации. Лукин знал эту бумагу. Он сам привёз её три месяца назад из района, потому что Надю попросила председатель сельсовета — она не хотела ехать...

Алексей зашёл в кабинет начальника отдела кадров и положил на стол конверт с документами. Женщина за столом посмотрела на конверт, потом на него, потом снова на конверт. — Здесь всё, что вы просили, — сказал он. — Алёша, — сказала она голосом человека, который уже давно не виноват, — это не я прошу. Это программа. Программе было всё равно, что он три года жил в Малиновке в доме с печным отоплением, что скорую вызывали ночью в сорокаградусный мороз и он ехал на своей машине, потому что санитарный УАЗ опять не завёлся...

Нина Степановна поставила стакан с чаем на подоконник и долго смотрела, как камера в углу мигает красным. Маленький глаз. Спокойный. Ей было пятьдесят один год, из них шестнадцать — здесь, в четвёртой группе детского дома на улице Луговой. Утром Олег Борисович Семченко — новый директор, три месяца как из министерства — объяснял на планёрке: для безопасности детей, федеральная рекомендация, современные требования. Говорил ровно, как читал по бумаге. Никто не перебил. Методист Галочка кивала. Социальный педагог Рита смотрела в стол...

Нина Павловна узнала о продаже в среду, в половине третьего, когда Глеб Антонович из шестого «А» читал вслух про капитана Врунгеля и спотыкался на слове «экипаж». — Экипаж, — поправила она тихо, и в этот момент телефон завибрировал на столе. Сообщение от Тани Соловьёвой, мамы из родительского комитета: «Нина Павловна, это правда что библиотеку продают под кофейню???» Нина Павловна убрала телефон. Глеб продолжил читать. За окном апрель гнул молодые липы — три штуки, которые она посадила с детьми восемь лет назад...

Валера Кочетов упал в подвале в среду, в половину третьего дня, когда левая рука ушла в горячую трубу по самый локоть. Он не закричал. Выдернул руку, прижал к животу, постоял минуту в темноте. Потом поднялся по лестнице, дошёл до каморки, замотал руку курткой и поехал в травмпункт на автобусе — потому что скорую вызывать было стыдно. Врач сказал: второй и третьей степени, лечение от трёх до шести недель, больничный открыт. Валера кивнул. Спросил, можно ли работать левой рукой. Врач посмотрел на него как на идиота...

Галина пришла в управление в восемь сорок, хотя приём начинался в девять. Взяла талон — триста двенадцатый. На экране высвечивалось сто восемьдесят семь. Она нашла место у стены, поставила сумку на колени и стала ждать. Рядом сидела женщина с девочкой лет пяти. Девочка рисовала в телефоне. Женщина смотрела в пол. Они не разговаривали между собой — так, будто пришли каждая сама по себе, просто оказались рядом. В десять пятнадцать вызвали двести сорок первый. Галине было сорок три года. Она работала...

Валентина Сергеевна увидела переписку в пятницу вечером, когда Алина сунула ей телефон прямо в лицо. — Вот. Вы сами написали «хорошо, подождём». Вот дата. Вот ваши слова. Валентина Сергеевна взяла телефон двумя руками. Экран был яркий, буквы мелкие. Она читала медленно. Действительно, её номер. Действительно, её слова. Написано в сентябре, в воскресенье, в половине одиннадцатого вечера — она тогда не спала, болело колено, Алина прислала длинное сообщение про сессию и про маму в Саратове. — Я написала «подождём» про октябрь, — сказала Валентина Сергеевна...

Будильник зазвонил в шесть сорок пять. Марина выключила его раньше, чем он успел зазвонить второй раз, — рефлекс за двадцать лет. Встала. Прошла на кухню. Включила чайник. За стеной было тихо. Она достала одну чашку. Сергей потерял работу в феврале прошлого года — сократили отдел логистики, дали выходное пособие на два месяца и пожали руку. Он пришёл домой в три дня, поставил портфель у двери и сказал: «Ну вот». Марина тогда обняла его и сказала: «Найдёшь». Она в это верила. Потом наступил март...

Телефон завибрировал в шесть утра. Ольга взяла его, не открывая глаза — привычка из тех лет, когда мама болела и могло быть что угодно. На экране высветилось: «Городской суд. Повестка. Явиться 14 марта». Она лежала и смотрела в потолок. За стеной слышно было, как Наташа передвигает стул. Потом — звук чайника. Ольга убрала телефон под подушку. Три года назад Наташа позвонила в октябре. Голос у неё был такой — как у человека, который уже знает ответ, но спрашивает, чтобы ты сам предложил. — Олечка, у меня ситуация...

— Вы же понимаете, — сказал Игорь Валентинович и сложил руки на столе, — что мы все взрослые люди. Нина Сергеевна поняла. Она понимала последние двадцать два года — каждый квартальный отчёт, каждую налоговую проверку, каждый раз, когда предыдущий директор говорил «Нина, вытащи нас» и она вытаскивала. Стол, за которым сидел Игорь Валентинович, был её столом. Она выбирала его сама — дубовый, тяжёлый, с широкими ящиками под документы. Теперь на нём стоял чужой ноутбук и лежала чужая кружка с надписью «Boss»...

— Галя, ты опять поставила чайник не на ту конфорку. Лариса Ивановна стояла в дверях кухни в байковом халате в цветочек. Семь утра. Галина ещё не успела снять пальто. — Доброе утро, — сказала Галина и повесила сумку на крючок. — Я говорю — конфорка. Ты слышишь меня вообще? Галина переставила чайник. Молча. Потому что двадцать три года молчания — это уже не привычка. Это позвоночник. Он ушёл в феврале. Не хлопнув дверью — это было бы слишком просто. Просто в один день не вернулся с работы, а на следующее утро прислал сообщение: «Нам нужно поговорить»...