Авторские миры и обзоры книг

В официальном отчёте всё выглядело скучно и почти убедительно. Участник геологической экспедиции отстал в тайге и не вернулся к лагерю. Но в архивной папке нашёлся лист, пахнущий смолой так, будто его подшили не к делу, а к чужому страху. Лев Кравцов знал такие папки. Снаружи картон, тесёмка, номер. Внутри чужая жизнь, сплющенная до нескольких листов и подписи, от которой давно уже не осталось ни голоса, ни лица. Он сидел у окна районного архива, медленно перелистывал дело и с первых страниц чувствовал неловкость, которой пока не мог дать имя...

Сырая штукатурка пахла плесенью, мокрой тряпкой и чем-то сладковатым, почти больничным, когда я провела шпателем по стене старого дома. На третьем движении изнутри что-то глухо стукнуло, и в ладонь мне вывалилась кукольная голова, холодная от извести. Я не закричала. Просто отшатнулась так резко, что пятка поехала по строительной пыли, а шпатель звякнул о ведро и долго дрожал, будто у него тоже был свой голос. В комнате стоял тот сырой, липкий холод, который бывает в домах с толстыми стенами и старыми окнами, когда с улицы тянет не ветром, а чужим дыханием...

На рассвете Артём Кондратьев открыл журнал приёма и увидел фамилию человека, которого ещё не привезли. Рядом уже стоял диагноз, и почерк был его. За ночь гроза ушла к лесу, но фельдшерско-акушерский пункт всё ещё держал её в себе, как старый дом держит зимний холод. Возле щитка на стене чернела копоть. Лампа под потолком вспыхивала неровно, то горела ровно, то подрагивала жёлтым светом. В кабинете тянуло мокрой штукатуркой, йодом и палёной проводкой. На подоконнике остывала алюминиевая кружка с...

Я нашёл его в жестяной коробке из-под монпансье, когда разбирал антресоли на даче в Валдае. Август выдался жарким, душным, а в ту ночь небо раскололось так, что я впервые за тридцать один год не постеснялся признаться себе: было страшно. Молнии били в озеро одна за другой, берёзы гнулись до земли, и дом скрипел, будто собирался развалиться на части. Утром мир выглядел так, словно кто-то перетряхнул его и поставил обратно не совсем ровно. Сломанные ветки лежали поперёк тропинок. В воздухе висел запах озона и мокрой хвои, а колодезная крышка почему-то сдвинулась на полметра в сторону...

Запах. Это было первым. Не звук, не зрение, не ощущение подушки под щекой. Запах: варёная капуста, стиральный порошок «Лотос» и что-то цветочное, яустое, из другой жизни. Мамины духи «Красная Москва» в тяжёлом флаконе с притёртой крышкой. Тот самый, что стоял на полке серванта между хрустальной вазой и фарфоровым слоником. Лариса открыла глаза. Потолок был белый, с трещиной в форме молнии, протянувшейся от люстры к углу комнаты. Эту трещину она помнила. И от того, как точно помнила, по спине прошёл холод...