Бо[к] Набокова

Особенно Куросаву восхищала способность Достоевского к состраданию. Режиссёр писал: Сострадание — свойство высочайшей человеческой души, свойство святое — за это я преклоняюсь перед Достоевским и обожаю его Мышкина. Куросава отмечал, что писатель «страдал вместе с теми, кто страдает», и в этом смысле «превзошёл границы человеческого. Была в нём какая‑то черта божеская». По мнению режиссёра, никто так не выразил «соучастие и доброту», как Достоевский, — писатель не отворачивался от «чрезмерно большой...

Моноспектакль «Смешной человек», поставленный по «фантастическому рассказу» Ф. М. Достоевского «Сон смешного человека», — это лаконичное, но пронзительное путешествие в глубины отвергнутой души. Режиссёр и исполнитель главной роли Фёдор Малышев создал постановку, где каждая деталь работает на главную мысль: даже в кромешной тьме отчаяния мерцает свет любви и сострадания. Я смешной человек. Они меня называют теперь сумасшедшим. Это было бы повышение в чине, если б я всё еще не оставался для них таким же смешным, как и прежде...

«Достоевский — писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойдённого юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей…» — с этих резких слов Владимир Набоков начинает переоценку роли Фёдора Достоевского в русской литературе. Этот спор отражает фундаментальное различие в понимании литературы: Набоков требует художественного совершенства — изящества стиля, психологической достоверности, стройности композиции, тогда как Мережковский ценит глубину...

Моноспектакль — трудный вид сценического искусства как для актёра, так и для зрителя. Сможет ли единственное действующее лицо так убедительно изобразить внутренний конфликт, чтобы заполнить всё пространство...

Гузель Яхина — автор «Зулейхи», открывшей читателю малоизвестные страницы истории XX века, после прохладно принятого романа «Дети мои» и скандального резонанса вокруг «Эшелона на Самарканд» писательница неожиданно меняет оптику: её внимание обращается к авангарду, к феномену советского искусства и его ключевому представителю — Сергею Эйзенштейну. Казалось бы, автор, годами погружавшаяся в архивы 1920‑х, уже нашла свою тему — через историю голодающего Поволжья она дала голос забытым судьбам. Но в...

Представьте строй матросов из картины Владимира Татлина, которые шагают под громогласное: Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше слово, товарищ маузер. Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу историю загоним. Левой! Левой! Левой! И зашагали матросы, ведомые стихами русского авангардиста Владимира Маяковского. Но, в сущности, Маяковский не ведал этого определения: он называл себя футуристом. Изначально это слово — военный термин (avant‑garde по‑французски — «передовой отряд»)...

Владимир Набоков всю жизнь посвятил читателю. Не литературе как таковой, а именно читателю — своему внутреннему «читающему» и тому, кто держит в руках его книги. Это чувствуется даже в интонации его лекций: он не преподает литературу, а рассуждает о ней. Как будто приглашает сесть рядом и вместе вглядеться в текст. От «Машеньки» до «Ады, или Отрады» герой набоковского романа — читатель с четырьмя «суперспособностями»: воображение (умеет достраивать миры); память (держит в голове слои смыслов); словарный запас (чувствует оттенки слов); художественный вкус (отличает подделку от искусства)...

В книжной серии Бориса Акунина об Эрасте Фандорине для меня сошлись все звезды: классический детектив в сеттинге Российской империи XIX века, написанный на русском языке относительно недавно. Именно такой книжный цикл я загадал, когда влюбился в русскую классику. После долгого пребывания с «Героем нашего времени» и «Мертвыми душами» я захотел чего-нибудь проще и авантюрнее, но обязательно на русском языке и в XIX веке. Когда отыскал книги о Фандорине понял, что это судьба и уже успел заранее к ним привязаться...