Бо[к] Набокова

Милый друг, вот и вторая часть — та самая, что я надиктовал на ходу, шагая по набережной. Умная лингвистическая машина выправила за мной спотыкающиеся фразы, так что это письмо — ещё и эксперимент: может ли машинный разум понять ту самую «гносеологическую гнусность», за которую осудили Цинцинната? Впрочем, не будем отвлекаться. В прошлый раз я остановился на истории создания романа и обещал рассказать о том, как связаны два текста — тот, о котором было моё первое письмо, и этот. Сегодня — выполняю обещание...

Милый друг, надеюсь, ты простишь мне эту форму. Стенографировали мой доклад без моего ведома, но вышло, кажется, не хуже обычного письма — по крайней мере, голос мой ты здесь точно услышишь. А через неделю жди продолжения: вторую часть я пока только надиктовал на ходу, и машина теперь выправляет за мной спотыкающиеся фразы — об этом будет отдельный разговор. Повод написать — серьёзный: я наконец добрался до «Приглашения на казнь» и, кажется, подобрал ключ к той самой анти-вселенной, которую Набоков двумя романами — этим и тем, о котором мы уже говорили в первом письме, — прошивает насквозь...

(Статья по мотивам ораторской речи перед студентами университета) Предлагаемый текст представляет собой расшифровку публичной ораторской речи, произнесённой перед студентами университета. Следуя принципу...

В канун Дня Победы в аудитории журфака встретились двое: студент исторического факультета Павел и студентка филологического — Алиса. Оба признаются, что военная проза стала для них глубоко личным переживанием. Их разговор — не лекция, а честный читательский обмен. Надеемся, он побудит и вас обратиться к этим текстам. Алиса: У меня есть традиция — каждое 9 Мая я перечитываю что‑нибудь о войне. В прошлом году достала с полки «Прокляты и убиты» Астафьева. До сих пор мурашки. Он показывает войну без прикрас: грязь, усталость, чудовищные потери...

Вы сидите в бельэтаже. Перед вами — стена, грубо сложенная из серых угловатых глыб, словно детский рисунок крепости, увеличенный до пугающих размеров. Посередине громоздится помост, не то пьедестал для будущего монумента, не то эшафот для приглашенного на казнь. Но все это камера Цинцинната Ц. и мир вокруг него, собранный из картона. Цинциннат — в центре сцены. Вокруг него, как насекомые на свет, копошатся фигуры. Они мечутся. Они шепчутся. И вот — из этого роя до вас доносится фраза, определяющая тайный сговор, интимный ужас, публичный фарс: «Сообразно с законом, Цинциннату Ц...