Богдуша

Они встретились спустя сорок лет ранним утром на краю пшеничного поля. Марья с лёту узнала Огнева и Романова. Они её – с обидной заминкой. И не мудрено: она вытянулась в длину, лицо потеряло цветение вечной юности, под глазами поселилась синева бесконечной усталости, а ещё от неё фонило сильными болями во всём изношенном организме. Все трое за годы пересобирались, модифицировались и штопались много-много раз. Но сейчас они оказались максимально приближены к самим себе. Родная планета встретила их большими переменами – Сашка без присмотра родителей накуролесил...

Утро или вечер? За окном было белёсо, как в поздних сумерках или перед рассветом. В углу спальни теплился ночник в виде оранжевой божьей коровки, которая отбрасывала на потолок тёплый кружок света. Марья перевернулась на бок, приподнялась, подпёрла щеку согнутой в локте рукой и приступила к любимому запретному занятию: стала рассматривать спящего Романова. Подобные минуты были редкими, драгоценными и напоминали мелкую кражу. В такие моменты она его не боялась. Начисто пропадало напряжение, в котором...

День догорал незаметно, словно не желая хоть на миг отвлечь, нарушить, перетянуть на себя внимание этих двоих. Андрей и Марья прощально сидели на берегу моря, вжавшись друг в друга, насколько это было возможно. Волны мыли их босые ноги, но песок снова их грязнил. Соревнование двух природных естеств, текучего и сыпучего, всё длилось и длилось, но его не замечали. Марью распирало. Ей надо было выговорить переполнявшие её чувства, иначе бы её просто разорвало. Первые дни после возвращения на планету она жила совершенно невменяемой...

Марья лежала в позе, какую анатомия называет несовместимой с жизнью, но жизнь упрямо цеплялась за каждую фибру её существа. Руки были раскинуты неестественно широко, ноги поджаты по-заячьи. Она почти сливалась с одичавшими розами, плантация которых давно забыла, что такое секатор и человеческая забота. Марья казалась сломанной куклой, выброшенной за ненадобностью: вся какая-то несимметричная и перекошенная. Нежное личико её и спутанные кудри засыпало пылью, мятое платье лишилось доброй трети подола,...

Марья ждала Нила. Он должен был явиться с минуты на минуту... или завтра-послезавтра – согласно окошку в сверхплотном ангельском расписании. А пока ей оставалось только бродить по комнатам, касаться кончиками пальцев картин и безделушек, кружиться у зеркал, напевать что-то витиеватое и вдыхать родные ароматы, лившиеся из сада и щедро сдобренные цветочной пыльцой. Ей было страшно. Одиноко. У неё подкашивались ноги, тошнило под коленками. Ей остро хотелось хоть чем-то заглушить печаль, отогнать тоску, отвлечься красивой движухой: станцевать, пошуметь, полетать...