Комната Потерянных Сюжетов

Мир после Великой Скупки не помнил вкуса бесплатного хлеба. Корпорация «Генезис-патент», чей логотип — двойная спираль, сжатая в кулак, — выкупила ДНК всего, что растёт из земли. Пшеница, рожь, рис, картофель, морковь, лук, даже сорная крапива и та имела владельца. Патент номер 0001 на «фотосинтез как услугу» корпорация выкупила у внуков изобретателя, который когда-то, в эпоху зелёной наивности, запатентовал первый генетически модифицированный помидор. Теперь за каждый выросший колосок крестьянин платил...

Город Отражений не знал, что он болен. Его жители просыпались, чистили зубы, пили утренний настой из ромашки и подходили к зеркалам — большим, в полный рост, с подсветкой, которая ласкала кожу и скрывала морщины. И каждый раз, когда они смотрели в гладкую поверхность, они видели не себя. Они видели кого-то другого. Но они не помнили, как выглядели раньше. Зеркало показывало лицо без изъянов: симметричное, с правильным овалом, с носом средней длины, с губами средней толщины, с глазами карего цвета (потому что карий был объявлен «самым гармоничным оттенком» пять лет назад)...

Город Круговращения не знал ни начала, ни конца. Он сам был гигантской каруселью, встроенной в котлован глубиной в полсотни этажей, и эта карусель вращалась без остановки уже тысячу четыреста тридцать семь лет. Никто не помнил, кто её запустил, и никто не знал, как её остановить. Главным законом здесь была центробежная сила: чем дальше от центра, тем быстрее тебя несёт, тем сильнее давит на внутренности, тем труднее дышать и тем чаще ты блюёшь. На центральной оси, где вращение почти не ощущалось, в мягких креслах из цельной слоновой кожи восседала элита — те, кого называли «осями»...

В городе Светлых Витрин не было ни бедных, ни голодных, ни несчастных. Здесь каждый день начинался с улыбки, которую доставляли прямо в спальню по пневматической почте вместе с первым глотком кислородного нектара. Главной ценностью здесь был не золото, не власть и даже не время, а Новизна. Новизну измеряли в глянцах, и курс её падал каждые двадцать два дня, потому что именно столько, по расчётам Института Эмоциональной Гигиены, человек способен радоваться одной и той же вещи без риска впасть в стабильность...

На окраинах большого города, там, где асфальт расходился шрамами трещин и в них прорастала жесткая, никому не нужная трава, мир кошек жил по праву когтя. Свалки были разграничены невидимыми, но железными чертами: за ржавым остовом «Москвича» начинались владения Пестрого, труба теплотрассы, от которой пахло старым счастьем и вечной весной, принадлежала Шраму, а главным сокровищем — Южной свалкой с ее рыбными отходами и картонными дворцами — правил старый бродяга по кличке Клык. Клык получил это имя...

Джейкоб Морроу смотрел на экран ноутбука в затемненной комнате посольства. Семь утра по Эр-Рияду. Экран горел тусклым матовым светом – уровень яркости, который не выдаст блика даже под самым пристальным взглядом из-за двойного стекла. Он пил кофе без сахара, черный как нефть, и слушал, как за стенами дипломатического квартала просыпается город, который он научился ненавидеть и уважать в равной пропорции. На экране пульсировал зеленый маркер. Спутниковая метка автомобиля принца Халеда бин Салмана, которую тот не носил, но которая была вшита в подкладку его любимого пиджака «Бриони»...

Часть первая. Кладбище Поганых Снов Кладбище в Кривом Овраге называли «поганым» не за упырей и не за могильные огни — хотя и они водились, если верить старухам. Его назвали так потому, что земля здесь была скверной: в ней не держалось ничего живого. Деревья росли корявыми, с черными стволами, словно обожженными изнутри. Трава к осени становилась не золотой, а серой, пепельной, рассыпалась в пальцах трухой. И даже мертвые в этой земле лежали плохо — их то и дело перекапывали то ли грабители, то ли...

Часть первая. Край, где дети не врут Поселок Заречный стоял на границе города и того, что за городом: болот, заброшенных теплиц и пустыря, который местные называли Семи Ветрами. Название пустырь получил не оттого, что там дуло со всех сторон — дуло, но не это было страшно. Страшно было другое. В поселке уже лет двадцать пропадали дети. Не часто — раз в три-четыре года. Не много — по одному. И всегда в сумерках. И всегда после того, как начинали говорить о женщине. Взрослые в Заречном были людьми занятыми...

Ночь над карьером Дождь в Катанге не идёт — он обрушивается. Тысячи тонн воды, растворённой в горячем африканском воздухе, вдруг вспоминают о законе тяготения и бьют по земле с такой силой, что листья банановых пальм рвутся как пергамент. В этой стене ливня не работают ни ночные прицелы, ни тепловизоры. Только слух. Но и ему нельзя верить: вода создаёт акустические миражи, превращая шаги в шорох, а выстрелы — в раскаты грома. Элизабет Шоу, тридцать четыре года, оперативник ЦРУ по кличке Мнемозина...

Часть первая. Коридор, который не кончается Общежитие номер шесть стояло в глубине университетского двора, зажатое между старым моргом и котельной, которая, как поговаривали старожилы, топила не углем, а чем-то более органичным. Здание было построено в середине семидесятых, но выглядело так, будто его возводили в середине семидесятых какого-то другого столетия — с барочными излишествами, которые архитектор, видимо, считал величественными, а реальность обернула заплесневевшей штукатуркой и окнами, выходящими ровно в кирпичную стену...

Часть первая. Дом на Кленовой аллее Семья Торнтон въехала в особняк в начале ноября, когда небо над долиной становится цвета старого свинца, а по утрам с Кленовой аллеи поднимается такой густой туман, что фонари горят до полудня. Дом достался им почти даром — прежний владелец, некий мистер Хэллоуэй, исчез при обстоятельствах, которые риелтор называл «деликатными», а соседи — «давно назревшими». — Дом с историей, — сказал риелтор, поправляя галстук. Он старался не смотреть наверх, где в гостиной висело нечто, закрытое простыней...