Библиомозаика: смыслы между строк

Наверняка каждый хоть раз задумывался: а что останется после меня? Не в глобальном смысле — не дом, не счет в банке, не должность. А вот так, по‑человечески. Какая записка выпадет из книги, какую подпись увидят на старом договоре, какое слово вспомнят, открывая ящик стола? Мы редко говорим об этом вслух. Но когда кто‑то уходит — внезапно, нелепо, несправедливо, — те, кто остается, начинают искать. Не вещи — послания. Знаки. Доказательства того, что любовь существовала не только в словах, но и в чем‑то более прочном...

Каждый, кто пробовал сделать что-то новое, знает это чувство. Стоишь на краю, вроде как идея есть, вдохновение тоже, а карты нет. Никто до тебя здесь не ходил. Никаких ориентиров, ни единого «посмотреть, как это у других». Только ты и вопрос: «А сработает ли?» Вот с этой точки и началась работа над романом «Князь-филолог. Слово паче стали». Стартовал с одной сцены. Имперский Совет, обсидиановый стол, аристократы в мундирах. И человек, который умирает не от яда и не от удара шпагой, а от дефиса — маленькой черточки в документе, поставленной не на том месте...

Есть места, где земля все помнит. Здесь каждая пролитая капля крови не уходит в небытие, а остается в почве, в воздухе, в корнях деревьев. Я не верю в мистику в бытовом смысле. Но верю, что есть вещи древнее закона любого государства. И когда люди забывают о них, происходит что-то сверхъестественное. Чернокапище — такое место. Глухой край, где мертвые не всегда остаются в могилах. Здесь граница между мирами тонка, как осенний лед. И где однажды произошло убийство. Не громкое, не политическое — бытовое...

Глава 5. Предновогодний вечер опустился на город мокрой, промозглой тряпкой — той самой, что падает на лицо утопленника, решив по ошибке, что этого достаточно для праздничного настроения. К вечеру тоска загустела до состояния липкой патоки, просачиваясь сквозь любые щели и оседая на поверхностях серым, трудносмываемым налетом. Она стояла в пробках. Водители, вместо того чтобы сигналить, смотрели друг на друга с немым укором, транслируя сообщение: «И ты тоже купил оливье по акции и теперь везешь его домой, надеясь, что этот салат склеит осколки твоей личной жизни?»...

Почему в современной русской прозе умирают только коты и дети? В последние лет пять я заметил закономерность. Открываешь сборник молодого автора — шорт-лист «Лицея», победителя премии, модный самиздат — и к третьей странице точно знаешь: сейчас кого-то убьют. Либо кота. Либо ребенка. Иногда — ребенка и кота одновременно. Это уже не спойлер, это почти закон жанра. Если в первом абзаце на подоконнике возникает рыжий Барсик — все, пиши пропало. К финалу его собьет машина, съедят бродячие собаки или,...