Рассказы Беллы Эль

— Я тут прописан, между прочим! Имею полное, конституционное и моральное право! — торжественно, как Ленин на броневике, провозгласил мой сорокалетний «малыш», втаскивая в узкий коридор хрущевки третий по счету розовый чемодан. Из-за его широкой, но уже слегка сутулой спины, обтянутой модным худи с надписью «Stay Toxic», робко, но с явным прицелом на захват жилплощади, выглядывало нечто. Нечто хлопало накладными ресницами такой длины и плотности, что при каждом моргании по коридору гулял легкий сквозняк, сдувая пыль с антресолей...

— Ты понимаешь, Люд, я до сих пор не верю! — Марина вонзила ложку в кастрюлю с остывшим борщом и выдохнула. — Пятьдесят шесть лет, а ты… беременна! Это же... чудо, что ли? — Да какое там чудо, — у Людмилы дрогнул голос. — Я сама себя боюсь. Только врачу вчера сказала — думала, рассмеётся, а она на полном серьёзе: «Плод живой, срок — восемь недель». Я чуть со стула не упала. Кухня пахла хлоркой — Людмила час назад вымыла пол, чтобы отвлечься. За окном серое небо, по подоконнику стучала изморось. Марина сидела напротив, облокотившись на локти...

На кухне пахло подгоревшими котлетами и чем‑то кислым — может, капустой со вчерашнего ужина. Людмила стояла у окна, постукивала ложкой по тарелке, слушала, как муж гремит инструментами в прихожей. Гремит каждый выходной. Без толку. Уже третий год. — Толя, — сказала она громко, — может, хватит этот ящик ковырять? Полку-то ты так и не повесил. Из коридора — лишь тихое бурчание. — Я повешу, — отозвался он, — сейчас шуруп найду. — Ты его с прошлого марта ищешь. Ответа не было. Только гул стиральной машины из ванной и звук упавшего на пол гаечного ключа...

— Так значит... квартира только ему? — тихо, но сдавленно сказала Марина, глядя на нотариуса. — Так записано в завещании. — Женщина в очках подтолкнула к ней конверт. — С условием. Марина коротко усмехнулась. — Конечно, с условием. У нас всё с условием. На улице моросил мелкий дождь. Ноябрь. Стекло в кабинете запотело, в углу шипел радиатор. Нотариус что-то напечатала, щёлкнул принтер. Марина слушала не слова — собственное дыхание. Как будто она не здесь. Бабушка умерла в сентябре. Неделю лежала в больнице, мать тогда сказала: "Не ходи...

— Не трогай, Андрей! — Марина вскрикнула, даже не оглянувшись. — Я сама разберу. Он стоял у шкафа посреди хаоса. Картонные коробки, сумки, какие-то старые журналы, стопка застиранных полотенец. К одному углу прижался пакет с надписью "Документы". И именно туда потянулась рука сына. — Ма, да что там такого-то? Я просто хотел понять, что вы с отцом копили тут сорок лет, — усмехнулся он, чуть склонив голову, и открыл папку. Марина резко подошла, вырвала. — Я сказала, не трогай! Он отступил, но уже успел заметить...

— Так это что, — ты видел? — Она даже не поздоровалась, просто выложила фотки и улыбочка во весь экран. А меня — хоп! — нету. Обрезала. Специально. Я уверена. — Ларка, да брось ты, — Паша поморщился, не отрываясь от кружки. — Может, случайно. — Случайно, ага. Это как? Там стоим мы все, а на обрезке — мой локоть. Сестра с тобой, с племянницей, все — как из рекламы зубной пасты, а я будто под столом спряталась. Случайно, говоришь? Она встала, достала из холодильника остывший борщ, плотно захлопнула дверцу — посуда зазвенела...

— Таня, можно на минутку? — Лена выглянула из-за своей перегородки, улыбаясь так, будто сейчас позовёт пить чай, а не разбирать чей‑то промах. — Что опять? — Татьяна даже не подняла головы от бумаг. С утра уже был бардак: отчёт не подписан, принтер жует бумагу, в чайнике — остывший кофе. — Там по заявке ошибка. Вроде бы в твоём файле. Сможешь глянуть? Лена стояла слишком близко. Вот это её фирменное «вроде бы в твоём» — не обвиняю, но и оправдываться будешь ты. Татьяна взяла лист, пробежала глазами...

Она уставилась на дисплей стойки регистрации, где по буквам медленно печаталось её имя. Марина… фамилия — её, комната — тоже. Только соседняя строка мелькнула как плевок: «Комната 207 — Анна Николаевна Смотрова». Смотрова. Дурная фамилия, похожая на ком в горле. Бывшая свекровь. И на одной лестнице. — Ошибка, да? — голос у Марины дрогнул не от волнения, а от злости. Девушка на ресепшене, гладкая, в голубом жилете, заморгала, как будто не понимает смысла. — Что ошибка? — Соседка. Поменяйте номер...

Голос Марины в трубке звучал спокойно, почти весело. — Слушаю тебя, — выдавила я, включая громкую связь, чтобы Игорь слышал. — Три миллиона у меня. Хочешь вернуть — выполняй условия. Первое: никакой полиции. Второе: Никита приезжает один на встречу. Место и время я сообщу через час. — Зачем тебе это? — спросила я. — Ты же украла деньги, беги с ними. Марина рассмеялась. — Деньги? Мне не нужны деньги, дурочка. Мне нужен Никита. Он наконец-то поймёт, что мы созданы друг для друга. Я столько для него сделала! Избавила от тебя, устроила всё так красиво...

Свидетельство о рождении дрожало в ее руке. Бумага, обычная казенная бумага, казалась тяжелее гранита. Мила опустилась на пол, не в силах стоять. Имя. Чужое женское имя в графе «мать». Не Тамара Игоревна. Она снова схватила письмо бабушки. «…Про твоего Андрюшу я все поняла давно. Не мужик он. И никогда им не станет. Маменькин сынок, ведомый, безвольный. Но дело не только в этом, Милочка. Я случайно узнала правду, еще много лет назад, когда столкнулась в поликлинике с одной нашей дальней родственницей...

Стою посреди комнаты, смотрю на дырки в потолке и не верю своим глазам. Никита только что вышел за дверь, таща за собой двухметровый карниз. Штукатурка сыплется на пол. На кухне холодильник зияет пустотой — Никита выгреб оттуда всё: сыр, йогурты, молоко. — Представляешь, Катюш, — говорю я подруге по телефону, подметая мусор. — Карниз содрал с потолка! Плед забрал новый, в субботу только купили. А продукты! Он же их сам покупал на свои деньги, видите ли. — Подожди, Лер, я сейчас к тебе приеду, — Катя уже натягивает куртку...

За дверью воцарилась такая тишина, что Марина слышала, как гудит холодильник на кухне. Секунда, другая, третья. Казалось, сам мир затаил дыхание, ожидая, что произойдет дальше. Игорь переваривал информацию. Она почти физически ощущала, как в его голове рушится привычная картина мира, где он — хозяин, а она — вечно уступающая, удобная жена. — Что... что ты врешь? — его голос был уже не гневным, а растерянным, почти детским. — Какие деньги от бабушки? Мы же... мы же вместе копили. — Ты копил на машину, Игорь, — спокойно ответила Марина, не повышая голоса...