Разговоры с Собой Вслух

Декабрь в городе начался с мокрого снега и предпраздничной суеты, от которой у Натальи звенело в висках. Она торопилась с работы, стараясь успеть до темноты, — в её спальном районе фонари горели через один, и идти по нечищеным тротуарам было страшновато. Ей шёл сорок третий год, и она уже привыкла к этому размеренному, чуть усталому ритму жизни: работа старшим экономистом в солидной конторе, сын-первокурсник, живущий в общежитии, и тихая квартира, в которой по вечерам было слышно, как тикают на кухне часы...

На антресолях, в коробке из-под зимних ботинок, жил пазл. Не просто пазл, а монстр на пять тысяч деталей. «Венецианский канал», подарок коллег на юбилей. Я хвасталась им: «Вот выйду на пенсию, соберу!» Шутка, которая перестала быть смешной, когда пенсия действительно наступила. И коробка с пазлом переехала с антресолей на видное место в гостиную, как немой укор. Каждое утро я просыпалась и видела её. Она говорила: «Ты обещала. Ты должна. Теперь у тебя есть время». Я ненавидела эту коробку. Но однажды, в порыве, я её вскрыла...

Март встретил Алису жгучим ветром и чувством, что жизнь вот-вот должна начаться. Настоящая. В свои тридцать пять она, наконец, достигла того самого баланса: любимая работа главного редактора в небольшом, но уважаемом городском издании, уютная собственная двушка в центре, круг друзей, которые ценят её ум и остроумие. Она была уверена в себе, как хорошо отлаженный механизм. Одиночество её не пугало, оно было осознанным выбором после череды невнятных отношений. «Мне нужен партнёр, а не проект для переделки», — говорила она подругам...

Это началось не с романтики, а с жуткой, леденящей практичности. Пандемия. Первая волна. Полки, пустеющие на глазах. Люди с тележками, в которых грудами лежали гречка, сахар, туалетная бумага. Я стояла у прилавка с консервами, и у меня дрожали руки. Не от страха вируса. От страха этой всеобщей, животной паники, которая висела в воздухе гуще микробов. Нужно было взять что-то. Что-то сытное, с долгим сроком хранения. Рука сама потянулась к знакомой сине-белой банке «Говядина тушёная». И в этот момент я её услышала...

Октябрь 2025 года выдался промозглым. Лина стояла у окна своей новенькой однушки, в которой пахло ещё свежей краской и надеждой, и смотрела, как дождь стекает по стеклу. Шесть лет. Шесть лет они с Сергеем копили, живя в его старой комнате у его матери, Галины Семёновны. Шесть лет терпели. И вот он — финиш. Их собственные стены. Их царство. Последняя коробка с книгами была распакована вчера. Завтра они повесят шторы, те самые, что Лина выбрала, не оглядываясь на вкус «старших». Она вдыхала запах...

Ольга Петровна всегда гордилась своей семьёй. Дом — полная чаша. Муж — уважаемый в городе человек, слесарь-инструментальщик высшего разряда. Сын — красавец, спортсмен, золотые руки. Самостоятельный. Она воспитала его правильно: чтобы уважал старших, знал цену порядку и труду. Их трёхкомнатная квартира в кирпичной пятиэтажке сверкала чистотой. Каждая вещь знала своё место. В шкафу бельё лежало стопками, рассортированное по сезонам и цвету. Посуда в серванте стояла так, что можно было сверяться по бокалам, как по часам...

Анна прожила с родителями до тридцати двух лет. Не потому что не сложилось, а потому что так было правильно. Уютный, предсказуемый мир старой квартиры в центре города, где пахло папиным кофе и мамиными пирогами, был её крепостью. Она работала бухгалтером в небольшой фирме, ходила с мамой в театр по четвергам, а по воскресеньям они всей семьёй разгадывали кроссворды. Мысль о том, чтобы съехать, казалась ей странной и пугающей, почти предательством. Подруги выходили замуж, рожали детей, покупали квартиры в новостройках на окраинах, а Анна оставалась...

Я мчалась по жизни, как угорелая, боялась опоздать, отстать, не успеть. Пока не упала посреди улицы, и мир не замер в ожидании. Это случилось на бегу. Буквально. Я, как всегда, опаздывала на важную встречу, нелепо оступилась на ровном месте и растянулась на асфальте. Время остановилось. Лежа на холодном тротуаре, я смотрела в осеннее небо, такое высокое и спокойное, и слушала, как бьется мое сердце — не от страха опоздать, а просто от жизни. Прохожий, пожилой мужчина, помог мне подняться, отряхнул пальто и сказал тихо: «Куда бежишь-то, милая? Все успеется...

Анна прожила с родителями до тридцати двух лет. Не потому что не сложилось, а потому что так было правильно. Уютный, предсказуемый мир старой квартиры в центре города, где пахло папиным кофе и мамиными пирогами, был её крепостью. Она работала бухгалтером в небольшой фирме, ходила с мамой в театр по четвергам, а по воскресеньям они всей семьёй разгадывали кроссворды. Мысль о том, чтобы съехать, казалась ей странной и пугающей, почти предательством. Подруги выходили замуж, рожали детей, покупали квартиры в новостройках на окраинах, а Анна оставалась...

В нашей квартире была одна дверь, которая не закрывалась. Не в том смысле, что её нельзя было затворить, а в том, что замок сломался в положении «открыто». Дверь в мою комнату, вернее, в кабинет-уголок, который я с горем пополам отвоевала у общего пространства. Сломался замок давно, лет семь назад. Сначала я нервничала: «Надо починить! Мне нужно уединение!» Муж кивал, обещал, но руки не доходили. А потом мы привыкли. Дверь просто стояла прикрытой, но не запертой. Это породило странный ритуал. Поскольку физического барьера не было, появился барьер звуковой...

После развода Светлана молилась об одном: чтобы у неё хватило сил. Сил растить дочку одну, сил не сломаться на работе, сил не оглядываться на прошлое, которое, как коварная трясина, то и дело пыталось засосать её обратно. Бывший муж, Дмитрий, не бил, не пил. Он просто… исчез. Сначала физически, переехав в другой город под предлогом головокружительной карьеры, а потом и финансово, найдя миллион причин, почему алименты в этом месяце — снова задержка. Суды, исполнительные листы, пустые обещания — Светлана прошла через всё, пока не поняла: рассчитывать можно только на себя...

Всё началось с пятна. Небольшого, расплывчатого, цвета крепкого чая. Оно появилось на светлой столешнице кухонного стола. Я не заметила, как поставила на него мокрую кружку. Когда обнаружила, было поздно — въевшийся контур уже смотрел на меня укоризненно. Первым порывом было — бежать за специальным средством, отдраить до блеска, стереть эту свидетельницу моей неаккуратности. Но в тот момент я была смертельно устала. Не просто утомлена, а именно устала — той глубокой, костной усталостью, когда любое движение кажется подвигом...