Бельские просторы

Дурацкий сон: я в неглиже. Стою в толпе я. Мне поздно прятаться уже — я не успею. Ну так и есть — какой-то дед наставил палец: — Да он — глядите — не одет, неандерталец! Он хулиган, а может, враг. Вяжите руки! Как смел он снять парадный фрак и даже брюки! На нашем празднике чужак, он бросил вызов! Агент он из-за рубежа с фальшивой визой! Взревели гневом все вокруг (а все во фраках!). Мельканье ног, мельканье рук, короче — драка. Хотя и я не лыком шит — не Рембо все же. И ни одной родной души, кто мне поможет? Вот я возможности лишен передвиженья...

Гостиница оказалась стареньким двухэтажным кирпичным зданием. Издалека она своими маленькими, а на первом этаже зарешеченными окнами Загидуллину показалась похожей на тюрьму. Персонал, состоящий из одной пожилой женщины в должности администратора, также оказался неприветливым и грубым. — Мест нет и не будет! — заявила она Загидуллину даже не ответив на приветствие и опять уткнулась в телефонную трубку: «Нет, я не пропала. Ты же знаешь, здесь разве дадут поговорить. Вон еще один пришел и стоит клянчит…»...

Приметила его глаза. Он торопился, припадал на левую ногу. — Зелёный, — сказал. — Позывной мой — Зелёный, — улыбнулся. Улыбка вышла тяжёлой. — Сигареты закончились, — довеском добавил пригоршню слов. Торопился он нарочно, чтобы отвязаться от вопросов, раскурить в тени сигарету, переждать время. Мы устроились на скамье. Он сел на край, огляделся, словно очутился здесь впервые. Тополя тянулись к небу свечами, стелились можжевеловые кусты, и воздух был влажен, цветом и вкусом уродился, как хвойная почка...

*  *  * В этом году Маргарита не вела дневник, но остались от лета какие-то обрывочные записи. И вот она их читала и пыталась расшифровать. «9 июля – гроза ночью», – чем же была замечательна эта гроза? Уже забыла, так как на жизнь души постоянно накладывается быт семьи. Маргарита всегда любила грозы. Но чем же была замечательна именно эта гроза, ведь она ей посвятила отдельную запись... Наверное, своей мощью и великолепием. Каждая гроза – это очищение. А 12 июля она почувствовала перелом в природе, переход лета в осень...

Четырнадцатое марта две тысячи двадцать пятого года. В библиотеке имени Ганса Христиана Андерсена в Мариуполе проходит встреча финалистов проекта «Проводники культуры» с горожанами, пережившими блокаду. Наша аудитория — работницы библиотек, музеев, поэты. Мы делимся друг с другом своими стихами. Поэтические строки мариупольцев, точно удары плети, рассекают тишину зала, беспощадно бьют по украинским националистам. В стихах звучит общий мотив непрощения: так было и в мае две тысячи двадцать второго...

В сердце Мариуполя, среди книжных стеллажей библиотеки имени Ханса Кристиана Андерсена, живёт пушистая хранительница — трёхцветная кошка Муся. Её появление здесь не просто случайность, а символ надежды и тепла в трудные времена. Весной две тысячи двадцать второго года, когда город сотрясали обстрелы, Муся, тогда ещё бездомная, искала укрытие. Беременная и измученная, она на интуитивном уровне выбрала библиотеку — место, где всегда ценили доброту и заботу. Сотрудники с радостью приютили её, окружив теплом...

Публицист, военкор "Российской газеты", заместитель директора Ростовского филиала "РГ". Публикуется в журнале «Родина» и «Российской газете». Победитель конкурса «Проводники культуры» в номинации «Публицистика». Проживает в Ростове-на-Дону. В Донецке есть место, куда военным можно приехать в любую минуту — хоть глубокой ночью, хоть под обстрелами — и получить то, что нужно, чтобы держаться на передовой. Здесь, у дверей армейской кладовой, про бюрократию не вспоминают. С две тысячи двадцать второго года все, что нужно бойцам, выдают без лишних слов — их заменяет доверие...

Высаживаемся из микроавтобуса на нижнем ярусе Саур-Могилы. Взгляд сразу упирается в памятник «Медведю» (Олегу Гришину, командиру взвода батальона «Восток», много дней державшего здесь позиции): мощный, большой, тяжелый — белая стела на высоте за его спиной кажется крохотной… В степях рокочет полигон, иногда слышно даже стрелковку. Отчего-то сразу вспоминается Рождественский: «А степная трава пахнет горечью, Молодые ветра зелены. Просыпаемся мы - И грохочет над полночью То ли гроза, То ли эхо прошедшей войны...

* * * Новый год еще через два месяца, но я уже готова рыдать, представляя как мой мужик дарит мне не тот подарок, который я хочу. Или вообще ничего не дарит. Или даже не знает, что он мой мужик. * * * В семье дизайнеров-фрилансеров: — Пап, можно я дошик съем? — Спроси у мамы. — Мам, можно я дошик съем? — Нет, сынок, это на новый год. * * * К сожалению, судя по тенденциям последних десятилетий все чаще самым желанным пожеланием на Новый Год становится пожелание без особых проблем дожить до следующего...

Свидание Шапка – набок, полы пальто вразлет, школьное время года, и девочка-ученица младшего класса бежит, под ногами лед, сквозь пелену ей кажется или снится: по переулку навстречу, ускорив шаг, в старом плаще и шали, с тяжелой сумкой мама идет. Падает снег, шурша, с шифера низких крыш на тропинку, гулко ухает слева, тоже срываясь вниз, там слушал недавно врач, а потом назначил сорок уколов и к попе – капустный лист, ничего, утешала сестра, рассосется, зайчик. Заяц ночами под ватным дрожал теплом...

Они так желали смерти своей матери, так желали ее смерти, что она снилась им во сне: одной снилось, что отец с выкаченными глазами прибегает к ней на работу в диспансер, по лицу его струятся слабые, утратившие соль, старческие слезы, и она слышит его голос: «Мама умерла!»; а другой снилось, что она поднимает трубку, а из недр ее эхом отдается: мама умерла... мама умерла... Еще лет десять тому назад они не желали смерти своей матери, тогда мама только еще начала болеть, но невидимый циркуль, вонзившись...

Вначале было место. Зелёное, сплошное, далёкое и спокойное. Замкнутый пейзаж подчиняется руке творца и становится интерьером для тихой семейной сцены. Художник пишет её пенными волнами. Мазками, неустойчивыми, как рябь. Но сближенная палитра сосредотачивает все движения кисти в один темп, тем самым в целом создавая умиротворённую атмосферу. Природа – строгий храм, последователю в нём бывает тяжело. Ведь человеческого порядка в природе нет. В ней бесконечное доступно слишком вдруг для нас. И этой бездны человек не выдерживает...