BeingThePoetry (Быть Поэзией)

Видел себя? Едва ли. Помнишь? Всё время лишним. Их, хоронив, прощали. Скажут вслед за затишьем. Кладбище из талантов, Эпос в утробе мертвый. Место для самозванцев, Каждый тут так клейменный. Что-то рожденный делать, Но не принявший правду. Нас убивает это, Кажется и взаправду. Кто я такой, чтоб сделать? Как это примут люди? Даже великий эпос, Он ведь в истоке скудный. Рубрика без ответа, Плачь, поглощенный скорбью. Вечность жалеть об этом, Сколько попыток вспомнишь? Разве оно не манит? Сердце в ночи не воет? Земли «начну все завтра», Руки по локоть скроют. Только испачкав сильно, Потом покрыв ладони, Можно добиться силы, Что равносильна воле. Сделав привычной область, Где как источник света Встретила старость юность, Вспомнив свой путь заветный.

Руки протерты спиртом, горло промыто дважды, душу промоют сопли, слезы и препараты. Я ненавижу похоть, после в глазах - не надо. Все изнутри сжимает, давит сознание в клочья. Ненависть она рядом, Рядом.Буквально очень. Виду не дав ни разу, голос не дав повысить, лишь накричав глазами, чтобы могли увидеть.

После оставив клятву дать кислород и почту, я скорей сдохну рядом, чем этот сад испорчу. Крепко сжимая в руки то, что так ненавидел, ненависть стала болью, после мотивом видеть видеть детали всюду, пазлы будто картина. Я обещал, что буду, я соберу витрину купол из сотен стекол, что тебя там укроет. Я буду биться - правда, руки залиты кровью, но не от дикой злости, что почернела возле. Я собирал осколки, что разбивали возле. Так появился опыт, я тебя так же вижу, строя в округе космос, ближе к оранжерее, что преломляет страхи и пропускает солнце. Что тебе их не надо? Хочется, когда очень. Кто тебе что-то скажет, если ты скажешь первой? Ты расцветёшь - я знаю, я - преклоню колено. Выбор пути атланта Что небосвод удержит Мало хотеть таланта Нужно сберечь и веру Куртка укроет в ливень Строки залечат душу Каждый твой робкий выпад Будет мне правда нужен И подпирая снизу Ставив опоры, связки Я буду видеть розы Ты расцветаешь ярче

Граница между наглостью, свободой или похотью, как линия на скатерти, затертая от копоти. Все стелится и стелится, порой бывает тонкая, характер пилит бережно, когда текстура плотная. Границы обостряются, и ставки выше некуда. Привычное все кажется дарами тут нетленными, горящими как факелы, глазами утонченными. Мои шаги все - алиби, с любовью, обреченные, открытыми как исповедь, без жажды поглощения, быть сильным и быть искренним, судьба в дали прощения. От страха быть потерянным, до факта все принятия, моя забота - исповедь, ласкает, ставит фактами. Моя душа вся черная, животная, ужасная, на муки обреченная, пороки, похоть странная. Там выдержка, там знания, там опыт, слезы томные, принятия, признания и судьбы обреченные. Внутри желание теплое и светлое, как искренность. Я восхищался, тронулось, сравнение, все чистое, пороков всех лишенное, не тронутое, святое, не властное законам всем и мыслям не подвластное. Граница отчуждения, как святость, уважение. Мое внимание - исповедь, как акт самосожжения. Бурлят в котле эмоции от святости до подлости. Мы все бываем гордые, границы да упертости. Я думал, томно, медленно, дорогу строил дальнюю, минуя жертвы, низменность, через принятие - праведность. И слезы, радость с гордостью, и горе, грусть, принятие. Все это страхом кроется, я чувствую, внимательно. Стараюсь делать выборы, граница между наглостью, свободой или гордостью, как линия на скатерти, затертая от копоти. Все стелится и стелится, порой бывает тонкая. Все время будет разная, глубокая и теплая. Граница будет прятаться, застенчивая, робкая. Я буду и промахиваться, зато останусь искренним, укрыв тебя там спящую. Быть честными, быть близкими.

Вели беседу в тишине Я, моя павшая душа. На окна падал лунный свет, Мой голос изредка дрожал. Я отвечал ей на вопрос, Потом последовал другой — За все мои деяния спрос. Так принято у нас с тобой: Незримый вечный договор, Как у носителя с жильцом. Тут очень редко будет спор. Всё чаще слышан приговор, Но без удара молотком, Без толп присяжных, без суда. Что-то сказать ей вслух, в укор — И сразу смех, вслед тишина, Потом молчание и взор, Что будет насквозь грудь пронзать. — Ты хочешь выстрелить? В упор? Но вновь в ответ лишь тишина. Потом ухмылка, снова смех, Эта истерика в крови. Моя душа не любит гнев И эти яркие огни, Что разгораются в глазах И заставляют щурить взор. Она хотела так пылать. — Ты помнишь? Ложь её основ. — Да-да, то самое враньё. — Мечты о рае в шалаше... — ...а после — запах, ложь, гнильё. — Я не о теле, о душе. — Те кружева и тот парфюм... — ...помада, искорки в глазах... — ...а за спиной лишь рой из мух. — Да-а, верно, время не вернёшь. — Ты помнишь, что было потом? — Тебе пришлось поесть дерьма? — Мой сервис был так слишком скуп? В ответ на этот монолог Раздался еле слышный звук. Потом был мрак. И злобный взор, Что так мечтал в крови из рук Купать до крайних пузырей, Что смогут лёгкие отдать, Но кроме мрака — ничего. Душа не может убивать. Зато она способна выть Так долго, громко, без конца, Даруя силу не любить, А ненавидеть всё без дна. Её слова не передать, Там нет ни звуков, ничего. Одна сплошная только мгла, Пространство без конца, краёв. И этот вой, как вечный спрос: "Как ты посмел её кормить Таким дерьмом картонных звёзд, Что манят взор тёплом своим, Не замечая пустоту У них в груди и в их словах?!" Сердце прикроет пышный бюст, Но за словами пустота. Ты любовался, а что ей? Твоей душе лишь голодать. Ты не накормишь так друзей И сам пойдёшь ко дну в словах, Покуда грязь. И без тепла Душа всё будет вечно выть. И эта боль — уже не враг, Она причиной стала жить. Кто-то сказал, что человек Страшнее всех живых существ. Чтобы страдать, не нужен век, Чтобы погибнуть, нужен миг. И очень просто прожигать, Не поднимая больше взор, Но этот диалог — брехня, Если ты запер кругозор, Не понимая, почему Душа так стала часто выть. Снова настанет ночь. К утру мы перестанем говорить. Мой визави впитает то, Что я оставлю поутру. Там будет время, но не с той, И будут басни, что смогу, Но коли смех в ответ на всё, То значит нет и смыла врать. Моя душа не любит то, Что вы привыкли получать. Отсюда будет крепнуть мрак, Не как проклятие — как суть. А из него — блестеть глаза, В которых все хотят тонуть.