Ты глянь, какая красота!

Для тех, кто умеет читать лицо, как старинный атлас. Утро понедельника застало меня врасплох, впрочем, как и всякое утро после пятидесяти. Свет в ванной упал беспощадно, тот самый утренний свет, который не прощает ни одной складки на наволочке, ни одной тени под глазом. Я глянула в зеркало и обмерла. Нет, не от ужаса - от внезапного, почти географического узнавания. Вы таки будете смеяться, но моё лицо в то утро оказалось картой. Самой настоящей, как в кабинете школьного географа, помните? С выпуклыми реками, причудливыми архипелагами и целой пустыней на щеках...

Вы таки будете смеяться, но самый честный разговор о сексе у меня случился не с любовником и даже не с гинекологом, а с фармацевтом в заштатной аптеке на углу Чернышевского. Я, женщина за пятьдесят, с сединой, уложенной в низкий пучок, и с томиком Бродского в сумке, пришла купить обычный увлажняющий крем для лица — честно, ничего интимнее. А у кассы, пока девушка пробивала покупку, я машинально взяла с витрины яркую листовку с надписью «лубрикант с эффектом тепла». Просто почитала, как журнал, без всякой цели...

Вы таки будете смеяться, но эта история началась с рюмки. Не с той, из которой пьют на свадьбах, а с граненой, с пузатым бочком и трещинкой на ножке, похожей на молнию на старой карте. Рюмка эта стояла в серванте моей свекрови, Раисы Самойловны, между хрустальным быком, которого никто никогда не мыл, и стопкой салфеток, вышитых крестиком. Она была как солдат на посту: ни пылинки, ни отпечатка. И вот однажды, на третий год моего замужества, когда мы пили чай с бергамотом (я заваривала, она одобрительно цокала языком), Раиса Самойловна достала эту рюмку...

В ящике кухонного стола, между надорванной пачкой гречки и засохшим маркером, лежал глюкометр. Маленький, перламутрово-серый, с кнопочками, напоминающими клавиши старого кассетника. Я брала его в руки, как берут ненужный подарок от дальнего родственника - с нежностью и недоумением одновременно. Вы таки будете смеяться, но этот приборчик однажды стал для меня кем-то вроде оракула: я тыкала себе в палец с маниакальностью, достойной алхимика, выискивающего философский камень, и пыталась угадать, что скажет мне кровь после ложки меда, после кусочка ржаного, после вздоха на ночь глядя...

Знаете, есть такие моменты тишины, когда даже холодильник перестаёт урчать, словно прислушиваясь к вашему позору? Я стояла на кафельном полу босиком, и холод плитки поднимался вверх по икрам, превращая ноги в два оледенелых столбика - не то мраморных, не то заливных. В руке я держала улику. Нет, не пирожное и не кусок докторской колбасы, упаси боже. В руке у меня был квадратный лоскуток ситца с ромашками. То, что когда-то было платьем. Моим любимым платьем, купленным в комиссионке на Малой Арнаутской летом тысяча девятьсот лохматого года...