Ты глянь, какая красота!

Стекло было тяжелым, граненым - такие пробки ввинчивались в горлышко с влажным, чуть кисловатым вздохом, будто откупориваешь не крем, а какую-то древнюю микстуру от всех скорбей мира. Я стояла у зеркала...

Тёплый ноябрьский вечер заливал кухню светом уходящего солнца. На столе, покрытом старенькой льняной скатертью, остывала чашка обжигающе-сладкого чая с чабрецом, того самого, которым пахло в доме моей бабушки Беаты, когда она собиралась поведать что-то эдакое, не для детских ушей. И я, перелистывая ленту новостей на планшете (имею вам сказать, то ещё занятие для женщины, которая ещё помнит, как звенят катушки дискового телефона), наткнулась на заметку. Заметка была короткой, как выдох курильщика...

Прежде чем мы начнём, - одно важное, я бы даже сказала, принципиальное уведомление. Всё, что вы прочитаете ниже о лекарственных препаратах, методах терапии и медицинских манипуляциях, - это не инструкция к действию, не скрытая реклама и не попытка заменить вам врача. Я слишком уважаю свою аудиторию и собственное тело, чтобы раздавать рецепты в интернете, как горячие пирожки. У каждого организма своя гормональная партитура, свои подводные камни, и разобраться в них может только специалист, который держит в руках ваши анализы и знает вашу историю...

Стекло на старой веранде было мутным, словно его натерли солью и временем. Я сидела напротив Михаила Борисовича, соседа по даче, который сто лет назад играл на скрипке в оркестре одесской филармонии, а теперь резал докторскую колбасу такими толстыми ломтями, будто собирался кормить роту голодных солдат. Пальцы у него были - как сухие виноградные лозы, но нож держали крепко. Мы говорили о его покойной жене, Риве Марковне. Он смотрел куда-то сквозь запотевшее стекло и вдруг сказал странную фразу: «Знаешь, Дана, я ведь на свадьбе своей толком и не разглядел её...

Мы сидели у меня на кухне, и осеннее солнце било в окно так беспощадно, словно желало провести ревизию каждой морщине. За окном тихо облетала листва, а в чашке остывал обжигающе-сладкий чай. И вот именно в этот момент, когда тени легли с беспощадной прямотой фламандского натюрморта, моя подруга, женщина умная и прекрасная, вдруг отшатнулась от своего отражения в стеклянной дверце буфета. - Господи, - выдохнула она с тем самым трагическим придыханием, с каким говорят о неожиданно нагрянувшей бедности, - ты только посмотри на это...

Когда-то, в моем ташкентском детстве, у нас во дворе жила скрипка. Не в том смысле, что она сама по себе гуляла в пыли под чинарами, а в том, что она почти физически обитала в воздухе. Звали ее обладателя, сутулого мастера с вечно завязанными в узел длинными пальцами, дядя Сёма. Каждый вечер, когда спадала жара, и наш двор, пропахший жареным луком и олеандрами, начинал дышать, дядя Сёма выносил на балкон свою драгоценность. Он не играл. Он словно дергал нити самой закатной тишины. Эта скрипка не...

Вагон метро в час пик - это, знаете ли, филиал Дантова чистилища, где души обречены на вечное броуновское движение без права на личное пространство. Но мне всегда казалось, что именно в этой кромешной тесноте, в этой компрессии чужих тел и судеб, Бог иногда устраивает нам маленькие кинопоказы, чтобы мы не забывали, зачем вообще живем. Он стоял у поручня, чуть ссутулившись, но с той выправкой, что выдает мужчину, который помнит еще, что плечи надо разворачивать, даже если в них поселилась вечная усталость...

Бывают такие утренние минуты, честные до безобразия, когда солнце ещё не пробило оконную штору, а ты уже стоишь босая у зеркала. Имею вам сказать, зеркало в этот час - не компаньон и не советчик. Оно - бесстрастный нотариус, фиксирующий факты без права на апелляцию. Я смотрю на своё запястье. На ту самую тонкую косточку, которую мой первый муж когда-то, сто лет назад в ташкентской подворотне, назвал «моцартовской». Вы будете смеяться, но сейчас эта косточка по-прежнему тонка и музыкальна. Только...

Комплимент — вещь недорогая. Три секунды работы ртом, и человек вроде должен расцвести. Но почему-то иногда после приятной фразы хочется не улыбнуться, а поправить сумку, воротник и дистанцию. Вот это и интересно. Слова хорошие, а ощущение такое, будто вам не цветок подарили, а аккуратно приложили квитанцию. У меня был знакомый, который говорил женщинам: «У вас редкая энергия». Это было удобно. К полуночи редкой энергией обладали кассирша, врач-ортодонт и женщина, которая просто искала, где здесь выход...

Неделю назад я сидела на кухне и листала старый семейный альбом — тот самый, который мать оставила мне перед переездом. Фото 70-х, 80-х, начала 90-х. Плёнка, царапины, кто-то даже не улыбается. Но лица на них — живые. И в какой-то момент меня кольнуло: люди на старых снимках выглядят реальнее, чем мы на новых. Потому что мы теперь не просто фотографируемся. Мы сначала исправляем себя. В тот вечер я зашла в настройки телефона и отключила всё, что связано с ретушью. А потом три дня смотрела на себя в зеркало как на чужую...

На портретах 18 века всё выглядит слишком красиво, чтобы задавать лишние вопросы. Шёлк, жемчуг, спокойные лица — будто сама эпоха состояла из роскоши. Но парадные портреты почти всегда скрывают главное: цену, которую платили за право выглядеть “как надо”. И когда начинаешь смотреть не на фасад, а на повседневную жизнь той эпохи, впечатление быстро меняется. В этот момент становится ясно: перед нами не просто история вкуса. Внешность тогда решала слишком многое. Сегодня моду часто обсуждают как личный выбор: нравится - не нравится, идёт - не идёт...

Я смотрела в зеркало в ванной. Утро, свет серый, на лице — всё, что накопилось за пятьдесят пять. Морщины вокруг глаз, складка у рта, шея уже не та. Я не искала недостатки. Я просто смотрела. И вдруг поймала себя на мысли: «Какая же я красивая». Думаете, я обрадовалась? Нет. Сначала испугалась. Первая мысль была: «С ума сошла? Посмотри на себя». Вторая: «Это всё, финал, старческий маразм». Я даже отвела взгляд. Потом снова посмотрела. И поняла: я впервые в жизни смотрю на себя и не ищу, что не так...