Ты глянь, какая красота!

Для тех, кто умеет читать лицо, как старинный атлас. Утро понедельника застало меня врасплох, впрочем, как и всякое утро после пятидесяти. Свет в ванной упал беспощадно, тот самый утренний свет, который не прощает ни одной складки на наволочке, ни одной тени под глазом. Я глянула в зеркало и обмерла. Нет, не от ужаса - от внезапного, почти географического узнавания. Вы таки будете смеяться, но моё лицо в то утро оказалось картой. Самой настоящей, как в кабинете школьного географа, помните? С выпуклыми реками, причудливыми архипелагами и целой пустыней на щеках...

Вы таки будете смеяться, но самый честный разговор о сексе у меня случился не с любовником и даже не с гинекологом, а с фармацевтом в заштатной аптеке на углу Чернышевского. Я, женщина за пятьдесят, с сединой, уложенной в низкий пучок, и с томиком Бродского в сумке, пришла купить обычный увлажняющий крем для лица — честно, ничего интимнее. А у кассы, пока девушка пробивала покупку, я машинально взяла с витрины яркую листовку с надписью «лубрикант с эффектом тепла». Просто почитала, как журнал, без всякой цели...

Вы таки будете смеяться, но эта история началась с рюмки. Не с той, из которой пьют на свадьбах, а с граненой, с пузатым бочком и трещинкой на ножке, похожей на молнию на старой карте. Рюмка эта стояла в серванте моей свекрови, Раисы Самойловны, между хрустальным быком, которого никто никогда не мыл, и стопкой салфеток, вышитых крестиком. Она была как солдат на посту: ни пылинки, ни отпечатка. И вот однажды, на третий год моего замужества, когда мы пили чай с бергамотом (я заваривала, она одобрительно цокала языком), Раиса Самойловна достала эту рюмку...

В ящике кухонного стола, между надорванной пачкой гречки и засохшим маркером, лежал глюкометр. Маленький, перламутрово-серый, с кнопочками, напоминающими клавиши старого кассетника. Я брала его в руки, как берут ненужный подарок от дальнего родственника - с нежностью и недоумением одновременно. Вы таки будете смеяться, но этот приборчик однажды стал для меня кем-то вроде оракула: я тыкала себе в палец с маниакальностью, достойной алхимика, выискивающего философский камень, и пыталась угадать, что скажет мне кровь после ложки меда, после кусочка ржаного, после вздоха на ночь глядя...

Знаете, есть такие моменты тишины, когда даже холодильник перестаёт урчать, словно прислушиваясь к вашему позору? Я стояла на кафельном полу босиком, и холод плитки поднимался вверх по икрам, превращая ноги в два оледенелых столбика - не то мраморных, не то заливных. В руке я держала улику. Нет, не пирожное и не кусок докторской колбасы, упаси боже. В руке у меня был квадратный лоскуток ситца с ромашками. То, что когда-то было платьем. Моим любимым платьем, купленным в комиссионке на Малой Арнаутской летом тысяча девятьсот лохматого года...

Стекло было тяжелым, граненым - такие пробки ввинчивались в горлышко с влажным, чуть кисловатым вздохом, будто откупориваешь не крем, а какую-то древнюю микстуру от всех скорбей мира. Я стояла у зеркала...

Тёплый ноябрьский вечер заливал кухню светом уходящего солнца. На столе, покрытом старенькой льняной скатертью, остывала чашка обжигающе-сладкого чая с чабрецом, того самого, которым пахло в доме моей бабушки Беаты, когда она собиралась поведать что-то эдакое, не для детских ушей. И я, перелистывая ленту новостей на планшете (имею вам сказать, то ещё занятие для женщины, которая ещё помнит, как звенят катушки дискового телефона), наткнулась на заметку. Заметка была короткой, как выдох курильщика...

Прежде чем мы начнём, - одно важное, я бы даже сказала, принципиальное уведомление. Всё, что вы прочитаете ниже о лекарственных препаратах, методах терапии и медицинских манипуляциях, - это не инструкция к действию, не скрытая реклама и не попытка заменить вам врача. Я слишком уважаю свою аудиторию и собственное тело, чтобы раздавать рецепты в интернете, как горячие пирожки. У каждого организма своя гормональная партитура, свои подводные камни, и разобраться в них может только специалист, который держит в руках ваши анализы и знает вашу историю...

Стекло на старой веранде было мутным, словно его натерли солью и временем. Я сидела напротив Михаила Борисовича, соседа по даче, который сто лет назад играл на скрипке в оркестре одесской филармонии, а теперь резал докторскую колбасу такими толстыми ломтями, будто собирался кормить роту голодных солдат. Пальцы у него были - как сухие виноградные лозы, но нож держали крепко. Мы говорили о его покойной жене, Риве Марковне. Он смотрел куда-то сквозь запотевшее стекло и вдруг сказал странную фразу: «Знаешь, Дана, я ведь на свадьбе своей толком и не разглядел её...

Мы сидели у меня на кухне, и осеннее солнце било в окно так беспощадно, словно желало провести ревизию каждой морщине. За окном тихо облетала листва, а в чашке остывал обжигающе-сладкий чай. И вот именно в этот момент, когда тени легли с беспощадной прямотой фламандского натюрморта, моя подруга, женщина умная и прекрасная, вдруг отшатнулась от своего отражения в стеклянной дверце буфета. - Господи, - выдохнула она с тем самым трагическим придыханием, с каким говорят о неожиданно нагрянувшей бедности, - ты только посмотри на это...

Когда-то, в моем ташкентском детстве, у нас во дворе жила скрипка. Не в том смысле, что она сама по себе гуляла в пыли под чинарами, а в том, что она почти физически обитала в воздухе. Звали ее обладателя, сутулого мастера с вечно завязанными в узел длинными пальцами, дядя Сёма. Каждый вечер, когда спадала жара, и наш двор, пропахший жареным луком и олеандрами, начинал дышать, дядя Сёма выносил на балкон свою драгоценность. Он не играл. Он словно дергал нити самой закатной тишины. Эта скрипка не...

Вагон метро в час пик - это, знаете ли, филиал Дантова чистилища, где души обречены на вечное броуновское движение без права на личное пространство. Но мне всегда казалось, что именно в этой кромешной тесноте, в этой компрессии чужих тел и судеб, Бог иногда устраивает нам маленькие кинопоказы, чтобы мы не забывали, зачем вообще живем. Он стоял у поручня, чуть ссутулившись, но с той выправкой, что выдает мужчину, который помнит еще, что плечи надо разворачивать, даже если в них поселилась вечная усталость...