Алиса Беляева | Рассказы

Валентина Петровна приходила по вторникам и пятницам. Со своим ключом, без звонка. Щёлкал замок, стучали каблуки в прихожей, шуршала куртка на крючке. Потом шаги на кухню. Потом холодильник. — Опять пельмени магазинные. Гене нельзя магазинные, у него поджелудочная. Лариса стояла у плиты. Помешивала суп, не оборачивалась. За семь лет она научилась не оборачиваться. Не потому что стало легче, а потому что оборачиваться было бесполезно. Квартира была хорошая. Трёхкомнатная, третий этаж, потолки два семьдесят...

Кран на кухне подтекал третью неделю. Лариса каждое утро подставляла под него пластиковый стаканчик из-под йогурта и каждое утро выливала его в раковину. Вызвать сантехника стоило полторы тысячи. Полторы тысячи, которые уже были расписаны: на памперсы, на оплату садика, на тот проклятый ежемесячный платёж, от которого немела челюсть каждого двадцать пятого числа. Тридцать восемь тысяч. Каждый месяц. Третий год подряд. Костик сидел в стульчике и размазывал кашу по столу. Три года, рыжие кудри, щербинка от выпавшего молочного зуба...

Субботнее утро пахло кофе и мокрым асфальтом. Настя стояла у окна с чашкой в руках. На подоконнике подсыхал базилик в глиняном горшке. За стеклом мартовский дождь чертил полосы по фонарям, и двор внизу блестел, как разлитое масло. Тихо и хорошо. Эту тишину она заслужила. Квартиру Настя купила сама. За два года до свадьбы с Олегом. Однушка на седьмом этаже, тридцать восемь метров, балкон на восток. Маленькая. Зато своя. Работала дизайнером в студии днём, рисовала логотипы на заказ по вечерам, откладывала с каждой зарплаты...

Чайник закипел в пять сорок утра. Марина стояла у плиты в старой футболке и слушала, как за стеной сопит Ксюша, а из дальней комнаты доносится ровное дыхание Ильи. За окном ноябрь лежал плотно: ни фонаря, ни звука, ни просвета. Только ветер шуршал по карнизу, как будто перебирал бумаги. Она налила кипяток в чашку и забыла положить заварку. Просто стояла с горячей водой в руках и смотрела на своё отражение в тёмном окне. Лицо размытое, тёмно-русые волосы прилипли ко лбу. Тонкие запястья подрагивали...

— Ну тебе-то всегда всё мало, ты и при жизни мамы думала только о себе! Замёрзла я тогда так, будто по сердцу кипяток вылили, а потом лёд возложили сверху. А сказала бы — прости, мол, глупость сморозила. Но ведь нет — ушла, сжав губы, и вот уже десять лет мы не сестры, а две разные жизни с разными праздниками, тайно гадающие: как там другая, жива ли, здорова. В тот вечер я развешивала на стуле свежепоглаженное платье. Люблю это старое выцветшее зеркало в коридоре — в нём столько всего отразилось за шестьдесят два года...