Книги | Агентство Медвижимости

8 января 1815 года в Царскосельском лицее проходил переводной экзамен. В зале сидел старик — грузный, глухой уже, в старомодном парике — и слушал, как читают стихи лицеисты. Когда очередь дошла до рыжего кудрявого мальчика, читавшего «Воспоминания в Царском Селе», старик вдруг встал с кресла, шагнул вперёд и обнял его. Гавриил Романович Державин, живой классик, автор «Фелицы» и «Бога», обнимал пятнадцатилетнего Александра Пушкина. Свидетели вспоминали потом, что старик хотел расцеловать мальчика, но тот в смятении убежал...

Есть таинственная вещь: народ, который почти тысячу лет живёт под чужими законами, тремя разными верами, семью разными флагами — и всё равно узнаёт себя. Узнаёт не по паспорту, не по гербу, не по границе на карте, а по строчке. Прочти незнакомцу вслух «Мороз и солнце; день чудесный!» — и по лицу его, дрогнувшему в узнавании, ты поймёшь: свой. Это не литература. Это пароль. Вот об этом пароле и пойдёт речь — о коде. Начнём с простого фокуса. Возьмите первые буквы церковнославянской азбуки и прочтите их не как буквы, а как слова: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть...

В 1720 году Пётр подписал указ: книги, напечатанные без ведома духовного начальства, подлежали изъятию и сожжению, а печатник, буде найдётся упрямый, — суду. Через двести с лишним лет, в 1966-м, за прозу, переправленную на Запад под чужими именами, Синявский и Даниэль получили лагерный срок — семь лет и пять. Между этими датами — два с половиной века, разные цари и разные вожди, но одна и та же оторопь власти перед листом бумаги, покрытым буквами. Спрашивается: чего они все так испугались? Ведь чтение — занятие тихое, сидячее, на вид совершенно безопасное для государства...

Есть в русском языке слово, которое сперва кажется про живопись, а на деле — про самую суть нашей словесности. Передвижники. Художники, что в 1870 году отказались сидеть в Академии и повезли картины по стране — в Харьков, в Одессу, в Казань, — чтобы искусство само пришло к зрителю, а не ждало, пока зритель дозреет до музея. Русский писатель поступил ровно наоборот, и получилось то же самое. Он не привозил Россию к читателю — он вставал и шёл в Россию сам, чтобы привезти её обратно на бумаге. Дорога у нас — не фон для сюжета...