Электрический чайник у мамы щёлкал ровно три раза, прежде чем закипеть, — я это знала с детства и всегда ждала третьего щелчка, чтобы вставать. В то утро я досчитала до третьего, налила себе кипятка на дно чашки, чтобы согреть стенки, потянулась к сумке за пузырьком — и рука наткнулась на пустоту...
Ручка была её любимая, синяя, с золотым колпачком, которую Тамара Викторовна доставала только по особым случаям: подписать открытку внукам, расписаться в поликлинике, где её узнавали, поставить подпись под жалобой в управляющую компанию...
Дождь начался внезапно, на середине проспекта. Осень в этом году навалилась рано, злая, мокрая, с ветром, который выворачивал зонты наизнанку прямо на остановках. Я возвращалась с работы раньше обычного — начальница отпустила доделывать отчёт из дома...
Серый, из плотной деревенской шерсти, недовязанный на половине пятки — Антонина Сергеевна отложила его в тот вечер, потому что заболели пальцы, и сказала: «Завтра довяжу, Нин, никуда он не денется». Спицы торчали из клубка под лампой на журнальном столике, там же, где она их оставила...
Улыбка у Веры была ровная, отрепетированная. Так улыбаются, когда уже всё решили и пришли не спрашивать, а сообщить. Я домывала последнюю тарелку. После поминок посуды было много — чужие руки составили её в раковину башней, и башня эта простояла со вчера...
