Балаково-24

— Мам, а когда мы наконец станем богатыми? Лариса в этот момент чистила мандарин. Обычный вечер. Кухня. За окном ноябрьская темень, по стеклу бьют редкие крупные капли, в духовке допекается курица, на столе раскрыт дневник с математикой, рядом лежит телефон сына — новый, тонкий, с тремя камерами, в чехле дороже её первых зимних сапог после института. Вопрос прозвучал так буднично, будто Миша спросил: — Мам, а когда у нас закончится хлеб? Лариса даже не сразу поняла. — Что? Миша сидел за столом в...

Хрустящий январский утренний свет пробивался сквозь жалюзи, расчерчивая паркет на ровные золотистые полосы. Марина аккуратно укладывала в чемодан горнолыжный костюм, стараясь не разбудить спящего в соседней комнате четырехлетнего Тёму. — Идеальная у тебя всё-таки жизнь, Мариш, — с легким, едва заметным вздохом произнесла Кристина, крутя в руках изящную фарфоровую чашку. — Альпы в разгар зимы. Пока мы тут будем месить серую слякоть, ты будешь пить глинтвейн с видом на Монблан. Твой Вадим — просто золото, а не муж...

Ноябрьский ветер с воем носился над старым кладбищем поселка Ветлугино, швыряя в лицо колючую снежную крупу. Денис Громов стоял перед покосившимся мраморным памятником, спрятав озябшие руки в карманы тяжелой куртки. Он не был здесь три года — ровно с того дня, как похоронил отца. Денис стряхнул налипший снег с фотографии Виктора Николаевича. Бывший автомеханик смотрел с портрета с привычным лукавым прищуром, словно спрашивая: «Ну что, сын, добегался?». — Привет, батя, — хрипло выдохнул Денис, доставая из-за пазухи фляжку с коньяком...

Телефон завибрировал в 5:18. Не ночью уже, но и не утром. В такое время деревня только начинает шевелиться: где-то хлопает первая калитка, в сарае беспокойно возится коза у соседки, а над огородами висит бледный туман, будто земля ещё не решила, просыпаться ей или полежать немного. Григорий Павлович в это время обычно не спал. После шестидесяти пяти сон стал коротким и неглубоким. Ляжешь вечером как человек, а в четыре утра уже лежишь с открытыми глазами и слушаешь, как старый дом разговаривает сам с собой: щёлкнет балка, вздохнёт печь, шуршит мышь где-то за стеной...

Запах больничного хлора навсегда въелся в её память. Алиса стояла в тесном лифте, наблюдая, как пожилая санитарка с неловким сочувствием перехватывает прозрачный пакет. Внутри пестрели вещи: розовый комбинезон, крошечные пинетки и упаковка подгузников с гордой цифрой «1». Вещи для той, чей путь оборвался, едва успев начаться. Позади остались изматывающие часы безуспешных схваток, экстренное кесарево сечение, страшный диагноз «пневмония» и бесконечные сутки в реанимации под гул аппарата ИВЛ. А теперь слова утешения от санитарки звучали как сквозь толщу воды...