Балаково-24

— Мам, там какая-то женщина сидит у калитки. Она сказала, что должна тебе вернуть одну ночь. Соня произнесла это таким тоном, будто на улице сидела не женщина, а персонаж из плохого сериала, который забрел не в ту деревню. Ольга Ракитина вытерла руки о кухонное полотенце и посмотрела на дочь. Соне было семнадцать. Высокая, тонкая, с темными волосами, собранными в небрежный хвост, и с глазами, в которых в последнее время всё чаще появлялось взрослое недоверие к миру. Через неделю ей предстояло ехать в областной центр на прослушивание в колледж искусств...

— Нина, ты опять не перевела за продукты. Роман сказал это без упрёка, почти по-деловому. Так бухгалтер напоминает контрагенту о просроченной оплате: спокойно, вежливо, с уверенностью, что человек просто забыл. Нина стояла у плиты и мешала суп. В кастрюле кипела чечевица, пахло морковью, копченой паприкой и лавровым листом. За окном мартовский снег превращался в серую кашу, машины шуршали колесами по мокрому асфальту, а в квартире было тепло и тихо. До этой фразы. Она не сразу обернулась. — За какие продукты? Роман сидел за кухонным столом, положив перед собой телефон...

Утро было холодное, хотя на календаре стоял конец апреля. Над женской исправительной колонией в поселке Сосновый Бор висел низкий серый туман. Он цеплялся за вышки, за колючую проволоку, за мокрые крыши бараков, будто сама погода не хотела отпускать тех, кто привык жить по команде. Ворота открылись с металлическим скрежетом. Вера Черкасова вышла наружу и остановилась. В руках у нее был маленький коричневый чемоданчик. В нем лежали две смены белья, старый спортивный костюм, потрепанная книга с оторванной обложкой и конверт с документами об освобождении...

Дверь зимнего сада открылась почти бесшумно. Но Савелий всё равно вздрогнул. Он стоял у стеклянной стены, застегивая манжету дорогой рубашки. За стеклом темнел январский сад: черные яблони, припорошенные снегом дорожки, фонари, похожие на маленькие луны в морозном воздухе...

В марте 2016 года город Рябиновск жил в странном промежутке между зимой и весной. Снег уже устал быть белым. Он лежал вдоль дорог серыми, тяжелыми валами, пропитанными бензином, солью и собачьими следами. Днем с крыш капало так звонко, будто город кто-то медленно размораживал изнутри, а к вечеру всё снова схватывалось ледяной коркой. Люди шли по тротуарам осторожно, как по чужому дому в темноте, и ругались на лужи, которые под тонким слоем льда оказывались глубже, чем казались. На окраине Рябиновска, в старой пятиэтажке возле трамвайного кольца, жил кот по имени Филимон...

В январе 2004 года город Чернолесье промерз до самого нутра. Мороз стоял такой, что железные ручки подъездных дверей обжигали пальцы, как раскаленная сковорода. Машины во дворах по утрам не заводились, из-под капотов шел сизый пар, водители ругались в шарфы, а дворовые собаки, обычно наглые и шумные, молча сидели возле теплотрассы, поджимая лапы. На центральной площади, где летом продавали арбузы и китайские босоножки, теперь гулял голый ветер. Он срывал с афиш старые углы, гнал по плитке сухой снежный песок и свистел в щелях железных киосков...

В Белых Ключах барина Ладыгина боялись не за жестокость даже, а за скуку. Жестокий человек хотя бы предсказуем: сегодня рассердился — завтра наказал. А скучающий барин мог выдумать что угодно. То велит мужикам зимой на пруду плясать, то заставит старух соревноваться, кто громче споёт свадебную песню, то подарит корову одной семье, а через неделю отберёт её обратно — «пошутил». В тот сентябрьский вечер он праздновал удачную карточную игру. Пил с утра, к вечеру разрумянился, расстегнул ворот рубахи и всё повторял гостям: — Народ у меня унылый...

В ноябре 1989 года в село Верхние Камыши пришла такая ранняя зима, что старухи на лавках крестились и шептали: «Не к добру земля так быстро белеет». Снег лег сразу — не пушистым покрывалом, а мокрой тяжелой ватой. Он облепил заборы, согнул молодые березы у школы, завалил тропинки к магазину и сделал всё село похожим на старую черно-белую фотографию. Из труб тянулись тонкие дымки, по вечерам в окнах дрожали желтые квадраты света, а на главной улице, где стояли сельсовет, клуб и контора совхоза, ветер гонял клочки газет и пустые коробки из-под кильки...

В конце марта городок Каменный Лог обычно пах талым снегом, мокрой древесиной и угольной пылью. Но в тот вечер пахло бедой. Снег за день превратился в тяжелую серую кашу, потом ударил мороз, и улицы покрылись стеклянной коркой. Машины скользили боком, автобусы вставали поперек дороги, люди шли вдоль домов, держась за водосточные трубы и чужие заборы. Над городом висел низкий туман, а где-то за железнодорожной насыпью гудели тепловозы — протяжно, глухо, будто предупреждали: ночь будет длинной. К двум...

Вика проснулась от детского плача и сразу поняла: день начался плохо. Не потому что плакала дочка. К этому за одиннадцать месяцев она уже привыкла. Маленькая Маша просыпалась резко, всем телом, будто не возвращалась из сна, а вырывалась из него. Сначала коротко всхлипывала, потом начинала сердито кричать, требуя, чтобы мир немедленно встал на место: мама рядом, бутылочка тёплая, подгузник сухой, игрушка с зайцем в пределах вытянутой руки. Плохо было другое. За стеной уже хлопнула дверь ванной. Значит, проснулся Илья...

Дарья уже собиралась выключать чайник, когда зазвонил телефон. На экране высветилось имя, от которого у неё внутри всё мгновенно сжалось. Антонина Марковна. Бывшая свекровь. Четыре года тишины. Ни поздравлений, ни вопросов о внучке, ни случайных сообщений, ни даже сухого “как дела”. И вдруг — звонок в половине десятого вечера. Дарья стояла посреди кухни, глядя на экран, и чувствовала, как в ней поднимается старое, почти забытое раздражение. Такое бывает, когда человек давно вынес из дома ненужную тяжёлую мебель, а потом кто-то снова тащит её через порог и говорит: “Ну что ты, она же семейная”...

Меня зовут Варвара. Но в нашем посёлке долгое время моего имени будто не существовало. За спиной меня называли иначе. Меченая. Слово липкое, как смола на ладони. Его не произносили громко при встрече, не бросали мне в лицо на улице. Нет, у нас в Рябиновом Яру люди были “приличные”. Они умели говорить глазами, паузами, недосказанными фразами возле магазина. — Это та самая? — Ну да. — Жалко, конечно. — Жалко-то жалко, а кто теперь её возьмёт? Я слышала. Даже когда делала вид, что не слышу. У деревенского слуха длинные ноги...