Балаково-24

Ручка у Веры дрогнула так, что клякса расползлась по заявлению. Она быстро стерла её пальцем, как будто это можно было исправить, и подняла глаза на мать. Ирина Викторовна смотрела спокойно. Не зло. Не истерично. Просто как человек, который давно всё решил и не собирается обсуждать. — Подпиши, — сказала она. — И давай без сцен. У нас через две недели вручение медали, через месяц — вступительные. Ты не разваливайся. Вера сглотнула. В горле было сухо, будто она проглотила бумагу. — Мам… она же… — Вера машинально положила ладонь на живот...

В 08:12 на стол Максима Березина легла тонкая папка с одним листом. “Клининг. Смена №3. Громова А.В. Не вышла. Третье отсутствие за месяц.” Под листом — место для подписи. Ни эмоций, ни объяснений. Просто галочка в чьём-то журнале. Максим провёл пальцем по строчке, как по грязному стеклу, которое сейчас сотрут чужими руками, и буркнул: — Опять… Рядом, у стены, молча ждал его помощник — Илья, парень из тех, кто умеет появляться ровно тогда, когда начальник уже зол, но ещё не сорвался. — Это та уборщица… ночная? — спросил Максим, не поднимая глаз...

Он окликнул её так, будто между ними не было ни двадцати лет, ни чужих улиц, ни выцветших дневников: — Нина Павловна! Она вздрогнула, подняла глаза — и увидела перед собой невысокого мужчину в тонкой куртке, с сумкой через плечо. Взгляд у него был одновременно радостный и настороженный, как у мальчишки, который сейчас получит “пятёрку” и всё равно боится, что его отругают за почерк. Нина Павловна улыбнулась раньше, чем успела вспомнить фамилию. — Господи… Воробьёв? — Я, — он выдохнул и засмеялся, будто сам не верил...

Лера только уложила сына. Дом притих, как будто кто-то накрыл его ладонью: не шуметь. В такие вечера она почти верила, что жизнь наконец выровнялась. Не стала легче — стала понятнее. Утром садик, потом работа, вечером суп, мультики, стирка. И Паша. Паша появился не как из кино. Просто оказался рядом в тот момент, когда у Леры подгорел щиток, а у неё самой уже не было сил ни на мастеров, ни на разговоры. Он починил, потом помог спустить коляску по льду, потом как-то само собой стал забирать Славика, когда Лера не успевала...

В тот вечер я поняла простую вещь: старость — это когда ты вроде бы дома, а всё равно как на остановке. Любой может подойти. Любой может решить, что ты “не отобьёшься”. Я жила на отшибе, в посёлке, который на картах есть, а по факту — две улицы, почта и магазин с вечным “хлеб завтра”. Мужа похоронила давно, дети — в городе, звонят, конечно… но звонок — это не дверь, которую можно запереть изнутри. Тот день начинался как обычно. Снег скрипел так, будто кто-то ломал сахар под ногами. Я растопила печь,...

— Ирина Сергеевна? — воспитательница звучала так, будто извиняется заранее. — Тимофей после тихого часа шмыгает. Заберите пораньше, пожалуйста. Родители сейчас… сами понимаете. Я понимала. Я сама из тех, кто бесится, когда в группу приводят “чуть-чуть простуженного”, а потом “чуть-чуть” превращается в полгруппы. Проверила лоб — горячего нет. Окей. Иду к руководителю. — Ир, никак, — начальница даже не подняла глаз от монитора. — Отчёт закрываем сегодня. До пяти отправить, иначе нас завтра на планёрке разложат как конструктор...

Марина вынесла судно в коридор, поставила на тележку и на секунду прижалась лбом к холодной плитке стены — просто чтобы не упасть. — Ты где пропала? — донеслось из палаты. Голос у мамы уже был тонкий, как нитка, но держался на злости крепче, чем на лекарствах. — Я воду просила! Марина вернулась. Капельница тикала, кислород шипел, в тумбочке лежали одноразовые пелёнки, подписанные её рукой: «утро», «день», «ночь». Три года она жила по этим словам. Днём — расчётка и отчёты в конторе, вечером — больница...

Мне позвонили в восемь утра. — Вы подтверждаете поступление перевода? — сухо спросила девушка из банка. — Сумма… крупная. От физического лица. Я даже сначала не поняла, о чём речь. У меня на карте обычно два состояния: “до зарплаты” и “после коммуналки”. Никаких “крупных сумм” там не водилось. — Подтверждаю… А от кого? — От Надежды Ильиничны Р. Комментарий: «за молоко». Я села прямо на край кровати и уставилась в экран телефона. “За молоко”… Это же вчера. Я работаю кассиром у вокзала — там, где люди всегда бегут, всегда злые, всегда “только пробейте быстрее”...

— Подожди. Не перебегай, — сказал мужчина и, не оглядываясь, потянул своего спутника за рукав обратно к стене. Поток людей на переходе хлынул, как вода после плотины. Молодой парень в худи, с рюкзаком и вечной усталостью в глазах, фыркнул: — Игорь Семёнович, вы сейчас прозвучали как бабушка у подъезда. Я вообще-то взрослый. — Взрослый… — мужчина усмехнулся. — Ладно. Тогда вопрос взрослому человеку: ты правда веришь, что важные люди в жизни появляются случайно? Парень поправил капюшон. — Я верю, что мозг любит находить смысл там, где просто совпадение...

В автобус вошла женщина — лет шестьдесят с хвостиком, но шаг у неё был такой, будто за ней сейчас откроют дверь в салон красоты и скажут: «Проходите, вас уже ждут». Люди невольно притихли. Не потому что она была громкая — наоборот, тихая. Просто… слишком собранная для этого утреннего транспорта. Пальто сидит ровно. Волосы уложены. На руках аккуратные перчатки. А обувь — как вспышка: яркая, вычурная, не «взяла первое попавшееся», а именно что выбрала и выносила идею до конца. Пассажиры поглядывали...

Мария Павловна резала блистер ножницами — по одной таблетке на день, чтобы не перепутать. Руки дрожали не от старости даже, а от привычки экономить: когда в кошельке пусто, дрожит всё — и пальцы, и голос. Телефон зазвонил ровно в девять утра, как будильник. — Мам, пенсию получила? — в трубке был её Ромка. Родной голос. Вроде тёплый. Вроде свой. — Получила, сынок… Только мне врач лекарства добавил. Сердце шалит. Надо бы купить, — сказала она и сама почувствовала, как прозвучало: будто оправдывается перед ним, что посмела заболеть...

— Пап, ты обещал. Сообщение мигало на экране, как маленькая сирена. «Пап, ты обещал. Я выхожу через двадцать минут. Не опоздай, пожалуйста». Егор поставил телефон экраном вниз — будто так можно было придавить не слова, а чувство вины. На кухне стоял торт. Не магазинный, а домашний — с коржами, которые жена, Ира, пекла ночью, тихо матерясь на миксер, чтобы не разбудить дочь. На столе — белая лента, булавки, духи, рассыпанные заколки и тот самый «праздничный бардак», который бывает только перед важным днём...