Серебряная борода

Памяти Михаила Михайловича Жванецкого. Реальная история, переданная в его стиле. Этот благородный порыв... Он всегда так красиво начинается. Как увертюра. Как закат над морем. Думаешь: «Вот сейчас я сделаю добро...

Когда мои сыновья-студенты начинают жаловаться, что им тяжело учиться, потому что препод не так посмотрел, хочется достать потрепанный училищный фотоальбом и рассказать им про те "старые добрые времена"...

Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю. Ужин оказался не столько едой, сколько актом гражданской инициативы. В столовую построились лишь те, у кого не осталось маминых запасов и чьи желудки уже вовсю напоминали о себе. Я пошёл не от голода, а от любопытства — посмотреть на армейский общепит. Столовая была тем же продолжением казармы — помещение с длинными крашенными столами. На столах стояли те дюралюминиевые кастрюли с кашей. К ней полагался кусок крупно нарезанного деревенского хлеба и полоска сливочного масла на всех...

Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю. Автобус, пыхтя, развернулся на пыльной площадке и укатил обратно в Киев, оставив нас — будущую "элиту советского общества" — у ворот училищного полигона. Ворота эти, выкрашенные в унылую защитную краску, были больше похожи на вход в пионерлагерь, чем в военное училище. И столпотворение у них это ощущение лишь усиливало. Стояла плотная стена из мам и бабушек в платочках и летних пальто. Они плакали, сулили в сумки последние пирожки, поправляли воротнички и не хотели отпускать...

Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю. В военкомате царила атмосфера, идеально соответствовавшая февральской слякоти за окном. Запах дешевого табака, нафталина от старых шинелей и пыли, въевшейся в бесконечные папки с личными делами. Переходя от кабинета к кабинету с вопросом "где в военное училище оформляют" я попал к военкому, подполковнику с усталым, словно запыленным лицом. Услышав про поступление в КВИРТУ, он оживился. Обычный поток состоял из белобрысых...

Этот цикл статей не содержит ничего более, чем просто развлекательную историю. Это решение назревало в воздухе нашей московской квартиры исподволь, как тихий разговор за стеной. Я, семнадцатилетний мечтатель, уже видел себя в коридорах "Бауманки", среди чертежей и логарифмических линеек. Но воздух конца восьмидесятых был густ и тяжел. Его накачивали сводками из Афгана, где гибли "шурави", эхом чужих разговоров о том, как "сына Марии Ивановны чуть не угробили в армии", и странной, щемящей тревогой, для которой не было названия...

На встрече выпускников мы вдвоем держались особняком — те, кто не поднимает бокалов. Я — по жесткой необходимости, здоровье после бурной молодости дало счет в 40. Она — просто потому что ей много не надо. Сначала я подумал, что мне опять предстоит выслушать монолог о "всех мужчинах-козлах". Но история оказалась гораздо глубже, циничней, но проницательней. Есть такой момент в жизни, когда понимаешь: все битвы выиграны, а радоваться нечем. Враги повержены, поле твое, но ты стоишь на нем один, и внутри — тишина, в которой звенит только одно слово: "поздно"...

Про такие истории в послевоенной стране не "кричали на каждом углу". Советские власти не преследовали женщин, имевших отношения с немцами, в отличие от официальной политики Норвегии или Франции. Или, как в Дании, не предавали публичному позору. Но существовала атмосфера стыда и необходимость скрывать прошлое "ради ребенка". Молчание становилось стратегий защиты. Эта семейная история произошла в Прибалтике. Здесь, случалось, что "фрицёнка" вписывали в новую советскую реальность как сына от первого брака с погибшим советским солдатом...

Покойный Мстислав Леопольдович Ростропович часто бывал в Японии. Еще с конца 1950х. Пересеклись мы с ним в Токио году в 1995-м, во время приема. Русская колония в Токио тогда была небольшой, несколько замкнутой, и со своим обрядами посвящения. Первый обряд был приглашение на концерт японской классической музыки во дворец Императора в Токио. Попадались на это только новички из наших, - ну, как же, сам Император зовет. Однако, слушать три часа удар в барабан, 20 секунд паузы, потом струна "брыньк", и опять пауза и все по кругу, не каждое европейское ухо выдержит...

В конце 1970-х москвичей и гостей столицы одно время развлекал человек в форме армейского майора, читавший стихи Маяковского возле памятника Маяковскому на бывшей площади Маяковского. Читал хорошо, люди собирались и слушали с одобрением. Что не могло не вызвать беспокойства советских властей. Милиция, хотя и недолюбливавшая военных, вмешивалась вяло. Поэзия в СССР была делом почетным, и, к облегчению милиции, не входила в ведение их ведомства. Просто позволяли сослуживцам увести майора. Тогда вмешалась уже "кагбытасамая" структура, ещё сильнее ненавидящая этих "сапогов"...

Да, такой у немцев был. В 1914-м году кайзеровский генеральный штаб создал "Немецкий комитет освобождения российских евреев" (Deutsches Komitee zur Befreiung der russischen Juden). Цель создания комитета, за пропагандисткой завесой о "вечных погромах", была по-немецки практична: организовать восстание среди жителей многочисленных еврейских местечек на западе Российской империи, начать партизанскую войну в тылу русских войск, и сеять хаос в пределах страны. В состав комитета вошли именитые представители европейского еврейства, среди которых: Макс Боденхаймер, идеолог сионизма; экономист, социальный...

После нескольких месяцев жизни в Швейцарии, переехав сюда из далёкой сибирской стороны, молодой человек стал жить у пожилого мастера-часовщика. Сам старик был уже давно старше шестидесяти лет — голова покрыта сединами, лицо украшено морщинами, но держался крепко и бодро. Каждое утро старик выходил во двор и омывался холодной водой, показывая свою природную закалку. Однажды любопытство взяло верх над молодым жильцом, и он обратился к хозяину с вопросом: отчего тот остаётся таким здоровым и сильным...