Чужие судьбы

Я долго думала, что у нас всё нормально. Ну… не идеально, конечно. Но у кого сейчас идеально? Он не кричал. Не спорил. Не устраивал сцен. Он просто… молчал. — Ты вообще слышишь меня? — иногда спрашивала я, когда разговор снова заканчивался тишиной. Он кивал. — Слышу. — И что думаешь? Он пожимал плечами. — Нормально всё. Сначала меня это устраивало. Нет конфликтов — значит всё спокойно. Потом начало раздражать. — Скажи хоть что-нибудь! — однажды не выдержала я. — Я не могу разговаривать сама с собой! Он посмотрел на меня спокойно...

Сначала я не обратила внимания. — Сегодня задержусь, — написал он коротко. — Не жди. Я тогда даже не спросила почему. Работа есть работа. Потом это стало повторяться. Сначала раз в неделю. Потом через день. — У нас сейчас завал, — говорил он, снимая куртку и устало проводя рукой по лицу. — Сам не рад. Я кивала. — Понимаю. Хотя внутри уже было какое-то неприятное чувство. Он стал другим. Более отстранённым. Меньше разговаривал. Чаще зависал в телефоне. Однажды я не выдержала. — Слушай, — сказала...

Когда муж сказал это, я сначала даже не поняла. — Либо мы съезжаем, — он говорил спокойно, почти без эмоций. — Либо я ухожу один, Алин. Я так больше не могу. Я смотрела на него и пыталась уловить — он серьёзно или просто сорвался. — Ты сейчас это всерьёз? — я нервно усмехнулась. — Ты понимаешь, о чём говоришь? Он кивнул. — Очень хорошо понимаю. Именно поэтому и говорю. Мы жили у моих родителей. Сначала это казалось временным решением. Пару месяцев, максимум полгода. Но прошло уже больше года. — Ты могла бы и лучше мужа найти, — как-то сказала мама, не отрываясь от телевизора...

Когда он впервые сказал, что со мной «сложно», я согласилась. Мы тогда ехали в машине. Он вёл, я смотрела в окно на вечерний город, где уже зажигались фонари, и пыталась вспомнить, выключила ли утюг. – Ты хорошая, – сказал он. – Просто с тобой тяжело иногда. Я повернулась к нему. – В смысле? Он пожал плечами. – Ну ты… напряжённая. Всё контролируешь. Вечно чем-то недовольна. Я хотела возразить. Уже даже открыла рот. Но потом закрыла. Потому что в голове быстро пробежали мысли: может, и правда. Может, я перегибаю...

Я долго убеждала себя, что это нормально. — Она просто переживает за сына, — говорила я подругам. — Ну характер такой, сложный. Хотя внутри уже тогда было неприятно. Свекровь не кричала. Не устраивала скандалов. Она делала хуже. — Ой, ты суп так готовишь? — как-то сказала она, заглядывая в кастрюлю. — Ну ничего, с опытом научишься. Я тогда улыбнулась. — Конечно, научусь. Хотя хотелось ответить по-другому. Или вот: — Сережа у меня всегда любил порядок, — она демонстративно проводила пальцем по полке...

Я всегда была «той самой» к кому можно всегда обратиться. Той, которая всегда поможет поможет и которая никогда не откажет. — Слушай, можешь выручить? — писали мне. — Ты же не занята? — Ты одна понимаешь… И я понимала… и всегда помогала. — Конечно, — отвечала я. — Без проблем. Хотя иногда и у самой проблемы были. Просто я не говорила о них. Подруга ссорилась с парнем — я ехала к ней ночью. Коллега не успевала с отчётом — я доделывала за неё. Родственники просили деньги — я переводила. — Ты у меня золотая, — говорила мама...

После пенсии я продержалась дома ровно четыре месяца. Сначала мне даже нравилось. Я высыпалась. Не надо было вставать в шесть утра. Не тащилась в автобусе через полгорода с сумкой, в которой всегда почему-то лежало полжизни: контейнер с едой, таблетки от давления, очки, запасные колготки, влажные салфетки, ключи от кабинета. Я тридцать два года проработала в регистратуре районной поликлиники и только в шестьдесят два вдруг поняла, как громко тикают часы на кухне и как долго тянется день, если никто тебя нигде не ждёт...

Антон предупредил меня за день. — Мама хочет познакомиться. Приедут тётя Рая с тётей Людой. Ну и двоюродные сёстры, наверное. Просто посидим, поедим. — Сколько человек? — спросила я. — Ну... человек десять, может. Я не придала этому значения. Познакомиться — так познакомиться. Я готовилась к этому как к обычному семейному ужину: купила торт, сделала причёску, надела платье, которое, как мне казалось, выглядело скромно и аккуратно. Антон сказал «ты красивая» — и я успокоилась. Мне было двадцать четыре года...

Это было в пятницу вечером. Муж пришёл с работы, снял куртку, бросил её на вешалку — мимо, куртка упала, он ее даже не поднял, — прошёл на кухню, открыл холодильник, закрыл, и сказал: — Есть нечего. Ты что делала весь день? Я стояла у плиты. Мешала суп. Суп был уже готов — и я как раз собиралась разливать по тарелкам. — Суп готов, — сказала я. — Котлеты в духовке. — Я не про суп. — Он сел за стол, взял телефон. — Я про то, что в холодильнике пусто. Ты же дома весь день. Непонятно, чем ты вообще занимаешься...

На наш десятилетний юбилей Дима заказал ресторан. Белые скатерти, свечи в стеклянных подсвечниках, все как полагается. Позвал человек тридцать: его родители, моя мама, друзья, коллеги, соседи, с которыми мы едва здоровались в лифте. Я спросила — зачем столько людей? Он сказал: десять лет все таки — это повод. Надо отметить по-настоящему. Я сшила платье. Тёмно-зелёное, с открытыми плечами. Потратила на ткань больше, чем следовало, но это же юбилей. Десять лет. Я думала — пусть будет красиво. Варе было семь...

Нина Павловна позвонила в мою дверь первый раз еще в далеком две тысячи третьем году. Я только въехала — вещи ещё не разобраны, шторы не повешены, на кухне один чайник и пакет гречки. — Соседка? — спросила она. — Я Нина Павловна, напротив. Не найдётся стаканчика соли? У меня суп на плите, а я забыла купить. Я нашла соль. Дала ей. Она поблагодарила и ушла. Через три дня она пришла опять, но уже за сахаром. Через неделю — попросила двести рублей до пятницы. В пятницу вернула. Ровно двести, без копейки больше, без слова лишнего...

Валентины Ивановны не стало в четверг, в половине второго ночи. Я держала её за руку. Она никогда ни о чём не просила — это было не в её характере. Двадцать два года она была моей свекровью. Двадцать два года я была женой её сына. И всё это время она называла меня по имени — Марина, — дочкой, никогда. Я привыкла. Человек ко всему привыкает. Мы с Алексеем поженились в девяносто девятом. Мне было двадцать шесть, ему двадцать восемь. Свадьба была скромная — время такое, деньги считали. Валентина Ивановна сидела за столом прямо, в тёмно-синем платье, с брошью на лацкане...