Арина Волкова

Его называли Сережей, но мама всегда звала его «сыночком». Сыночком-солнышком. Так и осталось. Сереже было тридцать четыре, у него была жена Лена и сын Костя, пяти лет. И была квартира, купленная мамой, и машина, выбранная мамой, и работа, устроенная через мамину подругу...

Елена любила одиночество. Не как отсутствие людей, а как наполненное пространство. Её квартира была её вселенной: книги, мольберт с незаконченной акварелью, коллекция странных камней с моря, тихий звук классической музыки с утра...

У Алины была тайна. В глубине гардероба, в пыльной коробке из-под обуви, лежала кожаная перчатка. Не пара, а одна-единственная левая перчатка тончайшей кожи цвета какао. Она купила её пять лет назад в бутике на старинной улице...

Для всех Новый год пахнет мандаринами и хвоей. Для него — лекарствами и мокрым снегом. В тот день, тридцать восемь лет назад, мама, смеясь, выбежала за забытой упаковкой масла к соседям. Поскользнулась на неубранной дворником ледяной корке...

Когда Елене предложили возглавить финансовый отдел в крупной компании, она восприняла это как закономерный итог десяти лет работы. Она пришла в первый день в идеально скроенном костюме, с новой стрижкой и чувством, что наконец заняла своё место...

Когда в их отдел пришла новая сотрудница, Светлана, казалось, само солнце заглянуло в пыльное казённое помещение. Она не просто улыбалась — она сияла. Её смех был звонким и заразительным, а её платья были таких цветов, что глаза слепило — малиновые, изумрудные, васильковые. Она приносила на работу домашнее печенье и раздавала всем, запоминала дни рождения и оставляла на столах открытки, интересовалась жизнью коллег. И коллектив, состоявший из женщин бальзаковского возраста и пары уставших мужчин, сначала опешил, а потом — расплылся в умилённой улыбке...

Он научился этому языку в детстве, за кухонным столом, покрытым клеёнкой с цветочным узором. Его отец, уставший и разочарованный, имел привычку молча разбирать на части всё, что было дорого его матери. Её новая занавеска? «Выброшенные на ветер деньги». Её пирог, пахнущий корицей? «Могли бы и мясо купить». Её радость от пения соловья за окном? «Чему радоваться-то, на работу идти скоро». Это не было злостью. Это было ритуалом. Ритуалом обесценивания. Мир был ненадёжным, жестоким местом, и чтобы не...

Для Виктора тишина была не отсутствием звука, а живым, пульсирующим существом. Сущностью, которая подкрадывалась из углов квартиры, когда он оставался один, и начинала нашептывать. Он никогда не вслушивался в эти шёпоты, потому что инстинктивно знал — за ними кроется пустота, холодная и всепоглощающая. И он делал всё, чтобы её заглушить. Его жизнь была перманентным какофоническим перфомансом. Он не включал телевизор — он взрывал его, переключая каналы с грохотом рекламных джинглов и новостных сводок...

Тишина в Большом театре после полуночи была особенной. Она не была пустой; она была насыщена эхом недавно смолкших аплодисментов, шелестом пачек, запахом грима и пота. В этой тишине жила Лидия Петровна. Когда-то, кажется, в другой жизни, её имя гремело на всех афишах. «Карпацкая — восходящая звезда русского балета». Её Жизель называли откровением, а Балерину в «Петрушке» — гениальной. Но жизнь, эта жестокая партнёрша, сделала своё па: нелепое падение на мокром от дождя асфальте, сложнейший перелом, годы надежд и одно короткое, приговором прозвучавшее слово врача: «Не сможете»...

Каждый вечер ровно в восемь часов телефонная трубка на прикроватной тумбочке разрывалась от звона. Это был не просто звонок. Это был дребезжащий электронный поводок, рывком которого её жизнь возвращалась в отведённые границы. Тридцать пятый год подряд. Она знала, что произойдёт дальше. Поднимет трубку, и её собственный голос станет тонким, почти детским. — Алло, мам? — Ты почему не позвонила в семь, как договаривались? — голос матери был ровным, металлическим, без единой эмоциональной трещинки...

У Артёма была Любовь. Её звали Лика, и она была похожа на вспышку света в его тщательно выстроенном, сером мире. Она ворвалась в его жизнь с шумом, смехом и уверенностью, которой ему так не хватало. Лика любила спонтанность: ночные поездки за город, громкие разговоры с незнакомцами в барах, танцы под дождём. Она видела в нём скрытую глубину, спящего гения. И он, опьянённый этим, какое-то время верил, что он и правда тот, кем она его считает. У Артёма была Работа. Вернее, Призвание. Он был блестящим, тонким архитектором...

Всю свою жизнь Анна Сергеевна прожила в убеждении, что она — человек второго сорта. Это не было написано у неё на лбу, но было выгравировано в каждой клеточке её существа. Её мир был размером с две комнаты в старом доме на окраине, пропахший нафталином и тлёй от старых книг. Её мать, уставшая от жизни женщина, с детства внушала ей: «Не высовывайся. Не проси. Ты ничего не достойна. Наша доля — тишина и благодарность за то, что есть». И Анна Сергеевна не высовывалась. Она носила платья, вышедшие из моды десять лет назад, потому что они ещё были целы...