Арина Полночь

— Я устал от семьи. Он сказал это так спокойно, словно сообщил, что сегодня будет дождь. Я даже не сразу поняла смысл его слов. Стояла у плиты, помешивала суп, сын в комнате собирал конструктор, а по телевизору тихо бормотали новости. — В каком смысле устал? — спросила я, не оборачиваясь. — В прямом. Устал от этой жизни. От вечных забот. От ответственности. Мне сорок два года, а ощущение, будто я уже прожил чужую жизнь. Я выключила конфорку. — Это шутка? — Нет. Он сел за стол, сцепил пальцы и впервые за много лет не смотрел мне в глаза...

— Нет, Серёжа, ты только посмотри на неё. И вот это — твоя жена? Лидия Павловна даже не пыталась говорить тише. Наоборот, словно хотела, чтобы Аня услышала каждое слово. — Ни образования толком, ни родителей с положением... Да и хозяйка, если честно, так себе. Аня стояла на кухне, мыла чашки после семейного ужина и делала вид, что ничего не слышит. Хотя внутри всё давно сжималось в тугой комок. Сергей тогда только тяжело вздохнул. — Мам, хватит. — Что хватит? Я правду говорю. Правду... Это слово Лидия Павловна любила больше всего...

В начале октября Марина впервые за много месяцев достала со шкафа свадебное платье. Не потому, что собиралась его надеть. Просто хозяйка квартиры попросила освободить верхнюю полку на антиресолях — собиралась делать ремонт, менять старые дверцы, и Марине пришлось перебрать коробки. Там лежали тетради учеников, пожелтевшие ноты, новогодние открытки и тот самый белый чехол, который она когда-то бережно гладила ладонью, словно в нём хранилось будущее. Она села прямо на пол. За окном моросил мелкий дождь, по батарее тихо постукивала труба, а в соседней квартире кто-то смотрел старый фильм...

— Мам, ты опять ей деньги перевела? Лена даже не пыталась скрыть раздражение. Она стояла у кухонного окна, наблюдая, как во дворе соседка развешивает бельё, а мать, как всегда, делала вид, что вопрос не услышала. — Ну перевела... Совсем немного. — Сколько? — Двадцать тысяч. Лена медленно закрыла глаза. — Мам, ты пенсию вчера получила. — И что? У меня ещё есть. — Нет у тебя ничего «ещё есть». Я же сама тебе продукты покупаю. Мать виновато поправила фартук. — У Кати сейчас тяжело. Лена только горько усмехнулась...

— Мама сказала, что ты неправильно его воспитываешь. Муж произнёс это тихо, даже не глядя на меня. Стоял у окна на кухне, крутил в руках кружку с остывшим чаем и смотрел во двор, где дети катались на велосипедах. Я как раз мыла посуду после ужина. — И что именно неправильно? — спросила я. Он пожал плечами. — Говорит, что Артём слишком избалованный. Что ты ему всё разрешаешь. Что мальчика нужно воспитывать строже. Я выключила воду и несколько секунд просто стояла, глядя на мокрые тарелки. Потому что это было уже не впервые...

В тот день снег валил крупными мокрыми хлопьями, хотя по календарю уже давно должна была прийти весна. На остановке у рынка женщины ворчали, что опять обманули синоптики, а продавщица семечек, укутанная в старый пуховый платок, только махнула рукой: — Да какая разница, весна или зима. Главное, чтоб дома спокойно было. Лариса тогда невольно усмехнулась. Дома у неё уже почти полгода никакого спокойствия не было. Развод они с Виктором оформили ещё в ноябре. Тридцать один год прожили вместе. Свадьба была в сельском клубе, под гармошку, с самодельным тортом и фотографом из районной газеты...

Когда мне исполнялось пятьдесят пять, я думала только об одном: как собрать всех за одним столом. Не потому, что люблю шумные праздники. Наоборот, последние годы хотелось тишины. Но дети уговаривали: — Мам, ну хоть раз нормально отметим. Не каждый день пятьдесят пять. Я согласилась. Две недели крутилась как белка в колесе. Меню составляла, скатерть новую купила, любимый сервиз достала — тот самый, который берегла «для особого случая». Муж смеялся: — Свет, да расслабься ты. Главное — люди. Я тогда ещё улыбалась в ответ...

В этой квартире она всегда чувствовала себя как будто временная. Не то чтобы её открыто выгоняли или говорили что-то грубое каждый день. Нет. Всё было тоньше. Тише. Больнее. — Лена, ты кружку не там поставила, — спокойно замечала свекровь, Ольга Петровна, поправляя чашку на полке. — У нас всё стоит по порядку. «У нас» — это слово Лена слышала чаще всего. У нас порядок. У нас так принято. У нас так не делают. И постепенно она перестала спорить. Проще было молча кивнуть и переставить кружку, чем объяснять, что ей тоже хочется чувствовать себя дома...

Первую любовь невозможно забыть. Можно прожить двадцать лет, сменить фамилию, работу, город, вырастить детей, научиться спокойно смотреть на старые фотографии. Но стоит случайно увидеть знакомый профиль — и сердце всё равно на секунду спотыкается. Я всегда думала, что если когда-нибудь снова встречу Андрея, то обязательно пожалею. Подумаю: «Вот ведь глупая была... Не удержала своё счастье». Но жизнь, как оказалось, умеет очень удивлять. Мы познакомились в девятнадцать лет. Он пришёл к нам на завод после армии — высокий, улыбчивый, с густыми тёмными волосами...

Когда Ольга впервые услышала эти слова, она даже не сразу поняла их смысл. Будто кто-то рядом включил телевизор на чужом канале. Губы мужа шевелились, голос звучал спокойно, а в голове стоял только звон. — Я никогда тебя не любил. Тридцать лет. Тридцать долгих лет совместной жизни уместились в одну короткую фразу. За окном моросил октябрьский дождь. На плите тихо кипел борщ — тот самый, который Виктор любил с детства. На кухонном столе лежал пакет с его любимыми пирожными. Ольга специально зашла после работы в кондитерскую...

— Мам, а Лену обязательно приглашать? — тихо спросила я за неделю до свадьбы. Мама даже нож, которым чистила картошку, отложила. — Это же родная сестра. Что ты такое говоришь? Я только вздохнула. Конечно, родная. Только всю жизнь рядом с Леной я чувствовала себя лишней. Она была старше меня на четыре года. Красивая, громкая, уверенная. Если приходили гости, они сразу спрашивали: — А где наша красавица Лена? Когда я приносила из школы пятёрку, говорили: — Молодец. Когда Лена приносила четвёрку, её всё равно хвалили за артистичность, за улыбку, за характер...

Когда Андрей сказал, что уходит, Лариса почему-то первым делом посмотрела на чайник. Он только что вскипел, тихо щёлкнул, выпуская тонкую струйку пара, а она всё стояла и смотрела на него, словно не расслышала слов мужа. — Что ты сказал? — Я ухожу, Лар. Так будет лучше. Лучше... Какое странное слово. Особенно когда прожил с человеком двадцать два года. За окном моросил октябрьский дождь. Во дворе дети гоняли мяч по лужам, а соседка с пятого этажа тащила домой пакеты. Всё было как обычно. Только жизнь Ларисы закончилась в тот самый вечер...