Олег Цендровский

Открывая для себя смысл жизни, мы видим, что неразрывно связаны с чем-то бесконечно большим: события нашей жизни, мысли и поступки, прошлое, настоящее и будущее перестают быть разрозненными фрагментами и складываются в упорядоченный узор. Но что именно значат его завитки и изгибы? Каков характер нашей связи с целым? Хорошо это или плохо? Ведь вполне возможно, что наша связь с миром — это тягостное бремя. Нам может казаться, что мы увязли в мире, связаны им по рукам и ногам и подчинены его махине, точно крошечные шестеренки непостижимого гигантского механизма...

— К чему стремятся все люди? — К счастью. По крайней мере, таков самый первый ответ, который приходит на ум. Мои первые сомнения во всеобщем стремлении к счастью появились, когда еще в подростковом возрасте я начал изучать работы Ницше, одного из самых проницательных умов в истории. Ницше упорно подчеркивал, что стремление к счастью не принадлежит к числу основных мотиваторов нашего поведения и движущих сил истории. Он считал счастье всего лишь побочным эффектом, своего рода яркими огоньками, которые...

Если эмоции — это мгновенные сигналы, направляющие поведение здесь и сейчас, а чувства — более сложные и устойчивые состояния, формирующие наши долгосрочные склонности, то желания представляют собой следующий этап: мост между внутренним миром переживаний и внешним миром поступков. Желание рождается, когда сырая энергия эмоций и чувств, пройдя через фильтры памяти, интеллекта и разума, кристаллизуется в настойчивое внутреннее требование. Главная функция желания — сфокусировать рассеянный свет отдельных переживаний и превратить аморфное «Я чувствую» в императивное «Я хочу»...

Наш ум — это не монолитный дворец, которым управляет один-единственный царь по имени «Я». Скорее, это оживленная площадь, на которой постоянно что-то происходит. Здесь есть эмоции и чувства, мысли и воспоминания, надежды и страхи, желания и намерения. И ни одно из этих явлений нельзя назвать главным. Они все взаимозависимы друг с другом и с внешним миром. Вы можете задаться вопросом: «Почему я выражаю эту эмоцию в этой ситуации?» Ответ — потому что сошлись воедино тысячи условий. Наше сегодняшнее настроение зависит от того, как мы спали ночью...

«Дух странствий». — Рене Магритт, 1926 г. Люди постоянно слышат предостережения против агрессии, но продолжают тянуться к ней и ее атрибутам: оружию и большим мышцам, дерзости и наглости, умению угрожать, подавлять и разрушать. Что-то внутри нас упрямо верит, что агрессия способна хорошо защитить нас от угроз внешнего мира. Мы боимся, что станем уязвимее, если отпустим ее. Там, где бессильна теория, помогает опыт, поэтому я расскажу пару историй из своей жизни. В юности одним из моих главных увлечений было чтение книг в жанре фэнтези и фантастики...

Существует способ разрушения, недоступный животным. Он возникает лишь в развитом сознании, когда мы обретаем способность ясно видеть себя и, на основе этого понимания, искусно корректировать свои привычки и побуждения. Мы перестаем полагаться на древние, быстрые, но очень грубые программы агрессии. Мы перенаправляем и переобучаем их в соответствии с уникальными особенностями нашей жизни, и в результате устраняется главная проблема всех автоматических реакций: их слепота и фатальное отставание от сигналов ситуации, а потому неумеренность, неточность, несбалансированность и неуместность...

Во всех цивилизациях и во все эпохи их развития было очевидно, что в человеке есть и добро, и зло. И, так как человек — это плоть от плоти этого мира, они существуют и вне нас. Сегодня модно считать эти слова наивным пережитком прошлого, но в действительности никаких альтернатив этому делению так и не было предложено. Естественно, мы способны отказаться от слов «добро» и «зло» и найти им на замену какой-то иной набор из звуков и букв, но при любых перестановках их фундаментальный смысл останется тем же самым...

Благодарность — это не просто приятное чувство, а измеримый нейрохимический процесс, который преображает и тело, и ум. Когда мы сознательно фокусируемся на том, за что мы признательны, в мозге активируются центры вознаграждения и высвобождаются дофамин и серотонин — нейромедиаторы, отвечающие за ощущение радости и благополучия. Одновременно снижается активность в миндалевидном теле (центре страха и агрессии) и падает уровень гормона стресса кортизола, что делает нас более устойчивыми к жизненным невзгодам...

Легенда гласит, что в конце XV века японский сёгун Асикага Ёсимаса разбил свою любимую чайную чашу. Это была не просто посуда — в японской чайной церемонии каждый предмет обладает душой, историей и неповторимым характером. Потеря такой чаши была настоящей трагедией. Ёсимаса отправил чашу в Китай для починки, но мастера скрепили ее грубыми металлическими скобами, что изуродовало изящную керамику. Разочарованный сёгун обратился к японским мастерам с вызовом: найти такой способ починки, который бы не скрывал повреждение, но и не уродовал бы предмет...

Что произойдет, если мы не выберемся из дефицитного мышления? Если мы не научимся благодарности и придирчивость станет не просто эпизодом, а нашей второй натурой, определяющей взгляд на мир? Тогда она рискует перерасти в нечто куда более мрачное и разрушительное — в то, что Ницше назвал рессентиментом. Пожалуй, точнее всего можно перевести слово рессентимент как «озлобленность». В основе рессентимента лежит накопленный негативный опыт из неудач, обид, разочарования, бессилия, злости и зависти. Разумеется,...

Большую часть истории психология концентрировалась на патологиях — на том, что в человеке «сломано» и нуждается в починке. Человек осознавал значимую внутреннюю проблему и иногда сам, а иногда с чьей-то помощью пытался отыскать ее причины и устранить ее. Этот подход вполне оправдан: при правильном отношении наши проблемы и страдание являются мощными стимулами для роста, поскольку они толкают человека искать пути выхода из того, что его мучит и ограничивает. Когда в нашей голове звучит сирена боли, мы чрезвычайно мотивированы сделать все, что нужно, лишь бы она смолкла...

Когда человеком завладевает придирчивость, его ум превращается в агрессивный фильтр, который умаляет и отбрасывает все хорошее, но при этом намертво вцепляется в дурное и накачивает его вниманием, пока оно не разрастается до исполинских масштабов. С настроем придирчивости мы упускаем изобилие красоты перед собственным носом, но от нас не ускользнет и малейшее уродство вдалеке. Мы не видим богатства возможностей, но зорко подмечаем опасности и риски. На солнце мы видим пятна, на небе — тучи, на цветке — завядшие лепестки, на лице — прыщи...