Алексей Андров|Писатель

Юный фараон любил порезвиться. Однако в прохладных залах дворца Мемфиса его детский смех всегда наталкивался на ледяное, безмолвное сопротивление гранитных статуй предков и еще более суровых живых взрослых. Вот и сейчас, отбросив легкий мяч из крашеной папирусной ленты, восьмилетний Пепи II замер посреди мозаичного пола, тяжело дыша. У подножия массивной колонны стояла его мать — регентша Анхнесмерира. На её высоком челе покоился тяжелый венец Хатхор, а в руках была изящная кисть из слоновой кости, выводившая знаки на очередном свитке налога, уходившего в казну её брата-визиря...

Митридат¹ давал яд своей любимой женщине так же нежно, как другие мужчины подносят к губам возлюбленных спелый инжир. В их общих покоях на вершине пантикапейской цитадели это давно стало привычным вечерним ритуалом. Прежде чем разделить ночное ложе, великий царь Боспора лично отмерял для Береники² три капли колхидского³ аконита⁴. Они венчались не перед алтарями богов, а в дыму алхимических лабораторий, превращая свои тела в неприступные крепости для убийц. Береника знала вкус каждой отравы в Ойкумене...

Фараон Эхнатон перестал посещать спальные покои своей жены считая, что лишь солнце достойно его созерцания, и полностью вверил судьбы обитательниц женской половины дворца воле Майи - начальнику тайной стражи. Майа быстро усвоил этот урок: если владыка Обеих Земель ослеплен блеском Атона, то в тени этого блеска истинным хозяином жизни и смерти становится тот, кто держит ключи от дворцовых покоев. Солнечный диск — великий и беспощадный Атон — медленно клонился к зубчатым вершинам западных гор, заливая Ахетатон светом, напоминавшим расплавленное золото, смешанное с кровью...

Старый визирь Эйе возжелал разделить ложе с молодой царицей, когда погребальная ладья Тутанхамона ещё не отошла от пристани в царство Осириса, а воздух в покоях еще хранил тепло его последнего, прерывистого вздоха. Солнце едва поднялось над Нилом, позолотив верхушки пальм, когда жрецы вышли из покоев фараона и ничего не сказали. Молчание было страшнее крика. Анхесенамон поняла всё по их лицам — серым, как пепел в жертвеннике, по глазам, которые смотрели сквозь неё. Она вошла внутрь. Супруг-фараон лежал на низком ложе, вытянувшись во весь рост, и казался ещё меньше, чем при жизни...