Алексей Андров|Писатель

Жаркое римское солнце уже поднималось над величественными колоннами и статуями Форума Боарий. Здесь, в самом сердце столицы мира, кипела торговля. Но именно сегодня главной сценой стала деревянная платформа, где толпился люд, чтобы наблюдать за торгами живым товаром. Рабовладельцы, купцы и случайные зрители — все устремили взоры на молодую девушку, стоявшую на помосте. Её звали Кассия. Смуглая кожа отливала золотом в лучах утреннего солнца. Кассия стояла неподвижно, словно статуя, лишь дрожь пробегала по её телу...

Яххотеп¹ была вдовой фараона и могла стать женой царя-захватчика, который прислал ей свадебное предложение-ультиматум. Но в её жилах текла кровь, которая не застывала от горя, а закипала от ярости. Она видела, как тело её мужа, Секененра², вернулось с поля боя изуродованным копьями гиксосов¹², и как старший сын Камос³ сгорел в лихорадке войны, оставив после себя лишь разбитые надежды и пустую казну. Пока египетские князья трусливо делили остатки зерна, торгуясь с захватчиками за право дышать, Яххотеп сняла шелка, надела боевые доспехи и вышла к солдатам...

Кардинальская шапка¹ была не тяжела. На ощупь она казалась не весомее спелого плода граната, сорванного в садах Ватикана, — легкий фетр, обтянутый муаровым шелком цвета алой розы. В ней не было свинцовой тяжести короны или колючего холода железного шлема, но она обладала странным свойством: надетая на голову, она придавала походке непоколебимую уверенность, а взгляду — право судить королей. В Риме конца XV века этот головной убор был самой дорогой валютой, надежнее золотых флоринов² и долговечнее политических союзов...

Фараон Хатшепсут умерла, и её пасынок Тутмос² стал правителем. Он ждал этого мгновения двадцать лет — двадцать лет его имя вырезали на стенах храмов вторым, после неё. Его статуи ставили позади её колоссов, на военных советах военачальники смотрели не на него, а на ту, кто носила мужскую набедренную повязку и фальшивую бороду бога Осириса³. Теперь она лежала в своей гробнице, укрытая льняными пеленами, пропитанными священными маслами, а он стоял на рассвете перед пилоном Карнакского храма⁴. Тутмос...

В воздухе Фив¹ дрожало марево, превращая очертания храмовых пилонов в зыбкие видения. Нил, обычно щедрый и полноводный, в этот год отступил, обнажив потрескавшуюся грязь, похожую на кожу старой рептилии. Великая засуха выпила жизнь из прибрежных проток, и священные заводи храма Амона³ превратились в зеркала застывшей тревоги. Нефрет⁴ стояла на краю бассейна, и её тонкий силуэт в профиль казался высеченным из тёмного камня на фоне стен, омытых золотистым светом. Она была молода, но в её движениях...