Алексей Андров|Писатель

Вся Италия называла его Папой и трепетала. Лукреция называла его папой без всякого трепета. Любовь родителей к детям не попадает в хроники. Любовь родителей — материя столь же обыденная, как хлеб на столе или вино в кувшине. Вечный город Рим жил своей жизнью: кардиналы торговались за епископства, купцы считали золотые флорины³, куртизанки смеялись в узких переулках, а на площади Святого Петра⁴ паломники ловили благословение понтифика. Рим привык к роскоши и нищете, к святости и разврату, соседствующим под одной крышей...

Кошка не знала, что она богиня. По крайней мере, так считали египтяне. Она знала другое: утро начинается с того, что солнечный луч ложится на циновку ровно в том месте, где удобнее всего свернуться клубком. Знакомый запах испеченных лепёшек плывёт из соседнего двора. Глиняный пол уже прогрелся, но ещё хранит ночную прохладу в трещинках, куда можно сунуть нос и чихнуть от пыли. Ещё она знала: сейчас придёт Тамит. Девочка приходила каждое утро. Сначала её босые ноги шлёпали по глине — раз-два, — потом скрипела дверь, и тёплая рука опускалась на её шерсть...

Суеверие — штука живучая. Особенно суеверие морское. Веками считалось, что женщина на палубе — верный путь к шторму, гибели судна и прочим неприятностям. Суеверие было настолько сильным, что находило отражение даже в законах. Например, в 1562 году король Дании издал указ, предписывающий немедленно выбрасывать за борт женщин, если они будут обнаружены на корабле Но если для капитанов дальнего плавания минувших лет женщина могла быть головной болью, то для писателей она оказалась настоящей музой и катализатором лучших сюжетов...

Таит была любимой арфисткой фараона. Это звание ничего не значило в перечне дворцовых должностей. Ее имя не высекали на камне, не вписывали в свитки рядом с именами казначеев и военачальников. Она числилась среди прочих музыкантш — тех, кто услаждает слух божественного правителя, когда солнце клонится к закату и вино становится сладким. Но по ночам, когда гасли светильники в женской половине дворца, служанки шептались: фараон зовет только ее. Только ее арфа заставляет его закрывать глаза. Только ради нее он отсылает наложниц...

Фараон должен был умереть. Неферхотеп¹ увидел это не в дыме курильниц, не в полёте священных ибисов над Нилом, не в трещинах на бычьей лопатке, которую жрецы бросали в огонь, чтобы прочесть волю богов. Он увидел это там, где ложь невозможна — в расположении звёзд. Крыша храма Тота² в Фивах³ была его обсерваторией уже двадцать лет. Плоская, выложенная известняковыми плитами, с невысоким парапетом по краю и инструментами, которые передавались от учителя к ученику столько поколений, что никто уже не помнил, кто их создал первым...