Анна Ульман

Я заварила чёрный чай. Смягчила его молоком. Это лучший чай для успокоения. На завтрак готовила гренки с сыром и колбасой — любимый завтрак сына. Настроение было обычное, рабочее. Я сидела с телефоном, листала новости в Контакте. И вдруг… Среди фотографий в одном посте я увидела свою работу. Я взвизгнула. Тихонько. Похихикала. Перечитала несколько раз. Оказалось, что выбрали 10 художников, которым подарили бонус — бесплатную подачу второй работы на выставку «Пересечения 2026». Я уже знала, что победителей огласили, ни на что не рассчитывала...

В прошлые выходные мы с ученицей дописали «Ирисы» Ван Гога. Длилось это больше месяца. По субботам. По 2 часа. Иногда с перерывами на простуду, семейные форс-мажоры и 7 утра по ту сторону океана (да, она за океаном, я в деревенской глуши России). Как мы дошли до этой картины? Я предложила несколько вариантов на полгода вперёд. Ученица выбрала Ван Гога. Но начать боялась. Честно скажу: я часто слышу от своих, что Ван Гог — «распиаренный» и «примитивный». А ещё вечно лезут эти разговоры про его больную голову...

Друзья, сегодня хочу рассказать вам об удивительном художнике и его картине, которая лично меня тронула до глубины души. Знакомьтесь: Фредерик Лейтон — один из главных английских художников XIX века. Он так часто писал обнажённую натуру, что в 1857 году его работы просто сняли с выставки в пуританской Америке — сочли слишком откровенными. И вдруг — такая картина. «Медовый месяц художника», 1864 год. Холст, масло. Сейчас хранится в Музее изящных искусств в Бостоне. Смотрим: молодая жена заглядывает через плечо мужа-художника, пока тот работает...

Для меня одна из таких — «Волшебница Шалот» Джона Уильяма Уотерхауса. 1888 год, огромное полотно (почти два метра!), которое сейчас хранится в галерее Тейт в Лондоне. А за ним — древняя легенда, перепетая поэтом Теннисоном, и целое братство художников-бунтарей — прерафаэлитов. Они восстали против академической скуки, против холодных, правильных картин. Им хотелось яркого цвета, живых чувств и настоящей драмы. Как в старых легендах. Как в жизни. Что за история здесь разворачивается? Девушка по имени Элейн живёт в башне на острове Шалот, недалеко от замка Камелот...

Вода поднялась, залила луга, подобралась к домам. Люди собрались у изгороди — кто стоит, кто присел, кто рукой показывает вдаль. Слушают, смотрят, молчат. Общая беда, которую раньше решали всем миром. Посмотрите на эти лица, на эти фигуры. Никакой паники, никакой суеты. Есть только тихое, суровое принятие и готовность помогать друг другу. Так, как умели наши предки. Кто такой Лукиан Попов? Ученик самого Владимира Маковского, академик Императорской Академии художеств. Объездил почти всю Европу, но вернулся в родной Оренбург — навсегда...

- Разобрать шкаф. Тот самый, где уже месяц живёт стопка «потом разберу». - Доделать отчёт по налогам. Это вообще песня отдельная. - Начать работу для мартовской выставки. Тема — «Археология. Сквозь время». Эскиз есть. А внутри сидит противное: «Страшно начинать. Формат большой. Вдруг не справлюсь?» Угадайте, что я сделала в первую очередь? Правильно. Полтора часа рисовала тень от чайника. Потому что в 10 утра прилетело сообщение от ученицы: «Аня, ну никак не получается эта тень! Он у меня плоский, как блин, хоть ты тресни...

Смотрю на эту работу Исаака Левитана — «Цветущие яблони», 1896 год — и прямо чувствую этот аромат, этот нежный свет, это обещание счастья. Кажется, ещё чуть-чуть — и зажужжат пчёлы, и закружится головка от весны. Но у этой картины есть особенная история, которая делает её ещё теплее. Этюд принадлежал Ивану Ивановичу Трояновскому — врачу, который лечил и Левитана, и Серова от тяжёлой болезни сердца. Дружба с художниками была настолько глубокой, что под их влиянием доктор сам стал собирать русскую живопись...

Тот самый Тиффани, чьи витражи и лампы стали символом эпохи модерна? Чьё имя ассоциируется с переливающимся стеклом, изысканными светильниками и драгоценными орнаментами? Да, он самый. Но здесь — совсем другой Тиффани. Тихий, камерный, почти импрессионистичный. Посмотрите на эти каллы. В них нет знаменитой тиффаниевской роскоши, нет витражной контурности, нет переливов фаврильного стекла. Здесь всё иначе: рассеянный свет, строгие цветы, мягкие рефлексы, почти глухая стена на заднем плане. Я не ожидала таких цветов от него...

Вот с этой работой Юрия Пименова у меня так и случилось. «Клубника с молоком», 1956 год. Холст, масло, всего 20×26 см — маленькое окошко в большое счастье. Художник назвал эту серию — «Вещи людей». И правда, здесь нет пафосных сюжетов, нет героев и подвигов. Есть простое, почти незаметное мгновение: спелая, только что вымытая клубника в фарфоровой тарелке, гранёный стакан с молоком, ваза с полевыми цветами. И весь этот натюрморт залит солнцем! Пименов писал в манере, близкой французским импрессионистам — свободно, живо, с любовью к свету и цвету...

Но это не простое повторение. Это диалог через время. Ты всматриваешься в чужую работу и пытаешься понять: а как у него это получилось? Где тут свет? Как замешаны эти тени? Почему от картины веет таким покоем? Сейчас мой «учитель» — Валентин Серов, картина «Зимой» (1898 г.). На первый взгляд — сдержанная, почти монохромная гамма. Но чем дольше смотришь, тем больше она раскрывается. Серый оказывается не серым, а сотнями оттенков: сизый, лиловый, голубоватый, жемчужный... Это как разговор шёпота, который слышен только внимательному слушателю...

Группа художников, позже названных импрессионистами, бросила вызов академическим канонам, положив в основу искусства мимолётное впечатление (impression). 1. Предпосылки: почему классика перестала удовлетворять Публика и критика, воспитанные на тёмных, сглаженных полотнах студийной живописи, были шокированы яркостью и кажущейся «незаконченностью» новых работ. Художники же, глубоко знавшие классику (все они имели за плечами академическое обучение), искали способ передать реальность такой, как её видит глаз, а не такой, как её предписывают учебники...

Его воспоминания — гимн зимнему чуду: «Ветки, покрытые инеем — бриллиантовые кружева на бирюзовой эмали неба». Художник сравнивал переливы инея с полифонической музыкой, где каждый лучик — отдельная нота в сияющем хоре. Картина «Иней» — одна из вершин этой «зимней симфонии». Давайте не просто посмотрим на неё, а прислушаемся к её цвету, свету и ритму. Грабарь был не только художником, но и выдающимся искусствоведом, тонко чувствовавшим цвет. Его палитра в этой работе — это научное исследование и поэзия одновременно...