Кафе

Дарья обнаружила перчатку в четверть восьмого утра — и потом долго не могла вспомнить, что именно почувствовала первым: холод от кожаной подкладки или что-то другое, тёмное и тихое, которое уже успело просочиться в комнату раньше неё. Перчатка лежала возле кровати. Мужская. Тёмно-бордовая, из тонкой перчаточной кожи, с тремя пуговками у запястья. Одна пуговка оторвана — торчала нитка. Перчатка была только одна. Левая. Я не сразу понял всю важность этой детали, когда мне рассказали историю много лет спустя...

Лида сняла фотографию свекрови со стены, положила лицом вниз на стол и впервые за пятнадцать лет выдохнула так, будто из лёгких вышел не воздух, а что-то плотное и застоявшееся. Потом стянула резиновую перчатку с правой руки, потёрла ладонь о ладонь. Кожа под перчаткой была белая, сморщенная, чужая. Квартира Зинаиды Павловны пахла лавровым листом и чем-то кислым, стариковским, въевшимся в обои. Три дня после похорон, а запах стоял такой, будто хозяйка вышла на минуту. Лида открыла форточку на кухне...

Глеб сидел на кухне с калькулятором в телефоне и считал, сколько стоит сиделка для отца. — Сорок пять минимум, — сказал он и потёр лицо ладонью. — И это ещё без ночных смен. Вера поставила перед ним сковородку с котлетами. Масло уже застыло по краям. На столе пахло жареным луком и лекарствами, которые она час назад отвозила Аркадию Павловичу. И вдруг поняла: третий месяц она делает эту работу бесплатно. Глеб листал объявления дальше. — Тут вообще пятьдесят две просят. С ума сошли. Он говорил это с таким раздражением, будто сиделки лично хотели разорить их семью...

Чужое полотенце висело на нашем заборе уже третье утро подряд. С него капала вода прямо на доски, которые я красил в субботу до темноты. Краска ещё пахла свежим деревом и растворителем. А теперь по светлым доскам тянулись тёмные мокрые полосы...