Кафе у Анечки

СМС пришло в четверг, в девятнадцать сорок. «Поздравляем, по вашей рассрочке внесён первый платёж», — и сумма. Арина перечитала дважды. Рассрочку она не оформляла. — Игорь, — позвала она, не отрываясь от телефона. — Это ты покупал телевизор? — Какой телевизор? — Игорь заглянул через плечо. — Не я. — А тут телевизор. Шестьдесят две четыреста. Двадцать четыре платежа по две шестьсот. — Может, банк ошибается? — Банки не ошибаются, — Арина подняла голову. — Ошибаются люди. Телефон зазвонил в тот же вечер...

Лида сняла фотографию свекрови со стены, положила лицом вниз на стол и впервые за пятнадцать лет выдохнула так, будто из лёгких вышел не воздух, а что-то плотное и застоявшееся. Потом стянула резиновую перчатку с правой руки, потёрла ладонь о ладонь. Кожа под перчаткой была белая, сморщенная, чужая. Квартира Зинаиды Павловны пахла лавровым листом и чем-то кислым, стариковским, въевшимся в обои. Три дня после похорон, а запах стоял такой, будто хозяйка вышла на минуту. Лида открыла форточку на кухне...

Чужое полотенце висело на нашем заборе уже третье утро подряд. С него капала вода прямо на доски, которые я красил в субботу до темноты. Краска ещё пахла свежим деревом и растворителем. А теперь по светлым доскам тянулись тёмные мокрые полосы...

Она произнесла это спокойно, между супом и вторым. Дети замолчали. Я отодвинула тарелку и встала. Не сказала ни слова. Валентина посмотрела на меня с лёгким удивлением, как смотрят на человека, который вдруг споткнулся на ровном месте. Потом взяла хлеб и отломила кусок. За окном был ноябрь. Серый, плотный, без просветов. Такой ноябрь, в котором не ждёшь ничего хорошего и потому не расстраиваешься, когда ничего хорошего не случается. Борщ стоял на столе. Я его варила три часа. Надежда Петровна появилась в нашей квартире одиннадцать месяцев назад...