Анка-Ушанка

Она не помнила, как и когда завершила начатое. Очнулась лишь, когда слабая, но движимая чужой волей рука схватилась за лодыжку. — Боги накажут тебя… — просипел Всеслав. Параскева усмехнулась. — Уже наказали. Вид крови, багряными каплями рассыпавшейся по её телу, точно самоцветы, боле не пугал. В нём, в яркости его на бледной, зеленоватой коже утопленницы, мавка видела лишь очередное знамение своего скорого конца. И конец этот теперь манил её в свои тёплые объятия. «Ты была права», — обратилась Параскева к богине...

На лице, некогда прекрасном, но теперь отмеченным касанием давешней гибели, покоилась слабая улыбка. Параскева лежала на воде и с липким, навязчивым ожиданием глядела в хмурое небо. Там, далеко-далеко, среди облаков и перелётных птиц, виделось ей знакомое лицо, взирающее на неё всё с той же отчаянной тоской. «Ещё немного», — вновь подумала мавка, прикрывая веки. — «Совсем лишь чуть. О большем и не просить не смею». Мысль, плотная, почти осязаемая, пронзала голову нестерпимой болью. Она сама выбрала путь, сама ступила на него, ведая, что ждёт её после...

Лес молчал. И сколь бы Параскева не взывала к нему, протягивая руки к могучим древесным старцам, отвечал лишь холодной, равнодушной тишиной. Так, как делал это порой, когда она чем-либо пред ним провинилась. — Прошу, — взмолилась мавка, ласково огладив изъеденную временем и живностью кору. — Подскажи, что доля скорая готовит? Что ждать нам от надвигающейся грозы? Но вместо шёпота высоких крон слышала она один только мрачный рёв неутихающего ветра. И тихий, точно нарочно таящийся в нём, звон далёких цепей...

Её разбудил тревожный вскрик улетающих птиц. Параскева с тяжёлым сердцем всмотрелась в укрытое периной облаков небо и нахмурилась. По-зимнему холодный ветер мерно качал верхушки столетних деревьев, осыпая с них желтеющие листья. И была в гуле его, эхом отражающемся от могучих стволов, какая-то особая, невыразимая ни словом, ни единым чувством тоска. «Что-то грядёт», — подумалось мавке, когда крупный лист с хрустящей сухой каймой опустился в бледные ладони. — «И быть этому чему-то несказанно дурным»...

— Василиса Пантелеевна, это вас. Леля отошла, уступая место у зеркала госпоже. Вася неприязненно скривилась. Голос, раздававшийся по ту сторону магической материи, она слышала чаще, чем своих родителей. — Доброго здравия, дедушка, — постаралась улыбнуться Громова, надевая выражение как можно более искреннего довольства. — Какими судьбами? — Когда ты собираешься вернуться домой? «Как обычно. Ни привета, ни ответа», — насмешливо подумала Вася, но вслух сказала: — Я уже говорила, дедушка. У меня свой путь...