Анна Полевая

У Ларисы от отца осталась одна-единственная фотография, где он почти улыбается. Стоит у штабеля досок, в телогрейке, кепка сдвинута на затылок, и уголок рта чуть приподнят, будто его окликнули на смешном слове. Все остальные карточки как на подбор: смотрит в объектив тяжело, исподлобья, как на участкового. Эту, с улыбкой, она и понесла девятого мая. Ты видела, наверное, как это бывает в маленьких городах. По главной улице идут люди, и у каждого над головой портрет: отцы, деды, чьи-то мамы в платках...

Тридцать лет Прасковья продавала людям дороги, а себе не купила ни одной. Сидела в окошке кассы на автостанции, пробивала билеты до Вологды, до Тихвина, до самого Мурманска, и каждый раз, отдавая сдачу, думала: вот ведь, едут люди. А она никуда не ехала. Ты, наверное, знаешь таких женщин. Они всё откладывают на потом. Съезжу потом, позвоню потом, помирюсь потом. Как будто это 'потом' лежит у них в комоде, глаженое, и ждёт своего часа. Работа у неё была такая, что вся чужая жизнь проходила через маленькое окошко...

Сон пришёл к Тамаре в ночь на пятницу, и был он такой простой, что рассказывать неловко. Двор. Старый, довоенной ещё застройки, каких давно нет: два деревянных дома буквой «Г», сараюшки, верёвки с бельём поперёк, и посередине водоразборная колонка, чугунная, с длинным рычагом. Возле колонки сирень, старая, разросшаяся кустом в полдвора. И утро: свет такой ранний, розоватый, каким он бывает только летом, часов в шесть. У колонки стоит мальчик. Лет семи, в кепке набок, в застиранной рубашонке. Он наваливается...

В нашем подъезде вязали, наверное, все женщины старше пятидесяти. Но так, как вязала Клавдия Семёновна из восьмой квартиры, не вязал никто. Она вязала, как молятся: каждый вечер, у окна, в одно и то же время, с прямой спиной. Это я сейчас понимаю, что с первого дня надо было догадаться: так не рукодельничают. Так служат. Меня зовут Зина, мне пятьдесят четыре, и в тот дом я въехала три года назад, после развода, обменяв общую нашу трёшку на однушку с довеском. Работаю кассиром в магазине у вокзала, людей вижу насквозь и оптом, и мне, честно тебе скажу, хватает...

Дачу решили продавать в сентябре, и Тоня поехала разбирать чердак. Знаешь, что такое разобрать родительский чердак? Это тебе не уборка. Это раскопки собственной жизни, только копаешь без лопаты, голыми руками, и каждый второй предмет стреляет в тебя памятью в упор. Бидон, в котором носили квас на покос. Мешок стеклянных крышек. Санки с отломанной планкой. Родителей не стало: отца давно, мамы второй год, и всё это добро лежало теперь на Тониной совести, семьдесят квадратных метров прошлого под шиферной крышей...