Анна Полевая

Тридцать лет Прасковья продавала людям дороги, а себе не купила ни одной. Сидела в окошке кассы на автостанции, пробивала билеты до Вологды, до Тихвина, до самого Мурманска, и каждый раз, отдавая сдачу, думала: вот ведь, едут люди. А она никуда не ехала. Ты, наверное, знаешь таких женщин. Они всё откладывают на потом. Съезжу потом, позвоню потом, помирюсь потом. Как будто это 'потом' лежит у них в комоде, глаженое, и ждёт своего часа. Работа у неё была такая, что вся чужая жизнь проходила через маленькое окошко...

Сон пришёл к Тамаре в ночь на пятницу, и был он такой простой, что рассказывать неловко. Двор. Старый, довоенной ещё застройки, каких давно нет: два деревянных дома буквой «Г», сараюшки, верёвки с бельём поперёк, и посередине водоразборная колонка, чугунная, с длинным рычагом. Возле колонки сирень, старая, разросшаяся кустом в полдвора. И утро: свет такой ранний, розоватый, каким он бывает только летом, часов в шесть. У колонки стоит мальчик. Лет семи, в кепке набок, в застиранной рубашонке. Он наваливается...

В нашем подъезде вязали, наверное, все женщины старше пятидесяти. Но так, как вязала Клавдия Семёновна из восьмой квартиры, не вязал никто. Она вязала, как молятся: каждый вечер, у окна, в одно и то же время, с прямой спиной. Это я сейчас понимаю, что с первого дня надо было догадаться: так не рукодельничают. Так служат. Меня зовут Зина, мне пятьдесят четыре, и в тот дом я въехала три года назад, после развода, обменяв общую нашу трёшку на однушку с довеском. Работаю кассиром в магазине у вокзала, людей вижу насквозь и оптом, и мне, честно тебе скажу, хватает...

Дачу решили продавать в сентябре, и Тоня поехала разбирать чердак. Знаешь, что такое разобрать родительский чердак? Это тебе не уборка. Это раскопки собственной жизни, только копаешь без лопаты, голыми руками, и каждый второй предмет стреляет в тебя памятью в упор. Бидон, в котором носили квас на покос. Мешок стеклянных крышек. Санки с отломанной планкой. Родителей не стало: отца давно, мамы второй год, и всё это добро лежало теперь на Тониной совести, семьдесят квадратных метров прошлого под шиферной крышей...

По средам Надежда не ходила ни в магазин, ни на рынок, ни к Глаше на чай. По средам она с четырёх часов сидела дома, при телефоне, и ждала семи. В семь звонила дочь. Ты, может, усмехнёшься: событие какое, дочь матери позвонила. А я тебе так скажу: у каждого одиночества свой календарь. У кого-то он от пенсии до пенсии, у кого-то от лета до лета. У Надежды он был от среды до среды, двенадцать лет подряд, и внутри этого календаря другие дни были просто прокладками между звонками. Разговор шёл всегда одинаково, по три с половиной минуты...