Анна Полевая

Пятьдесят седьмой перевод она отправила в десять утра, между двумя свадебными букетами. Сумма ушла буднично, как уходит квартплата, и телефон отозвался коротким звоном. Лилия Демьяновна вытерла руки о фартук и вернулась к столу. Ты знаешь, как это бывает: человек привыкает к любому порядку, если повторяет одно и то же пять лет подряд. Сначала это событие. Потом привычка. А потом уже и не вспомнишь, каково это, когда двадцатого числа в кармане остаётся всё, что заработала. В полуподвале на Садовой пахло мокрой зеленью и картоном...

Сон был короткий, весь в одну фразу. Телефон на кухне звонил тем самым дребезгом, какого у новых аппаратов не бывает, Аврора Гордеевна снимала трубку, и оттуда, издалека, сквозь шорох, говорили: 'Ну здравствуй.' Она проснулась в половине пятого и полежала с закрытыми глазами, чтобы не спугнуть. За стеной тикало. Остап дышал ровно, отвернувшись к стене, и одеяло на нём поднималось и опускалось, как всегда. Ты знаешь это состояние. Сон уже кончился, а ты ещё внутри него, и надо полежать тихо, чтобы забрать оттуда всё, что успеешь...

В левом нижнем углу скатерти сидела буква, которой там быть не могло. Таисия Панкратьевна заметила её не сразу. Она и подошла к пяльцам не за этим: хотела снять последнюю намётку, свернуть работу в чистую простыню и унести домой, пока клуб не заперли. Шесть дней до сдачи. Всё лежало ровно, всё было доделано, и рожь по нижней кайме шла так, как задумалось ещё в апреле, когда снег у крыльца сходил пятнами. А потом свет из окна лёг чуть иначе. Она нагнулась. Там, где межа сходится с каймой и узор уходит в пустое поле полотна, стояла крохотная закорючка...

В отделении все смотрели на табло. Ульяна Никаноровна смотрела на часы. Двенадцать пятнадцать. В бумажке у неё в руке стояло В-47, на табло горело В-39, и между этими двумя числами помещался весь её обеденный перерыв. Сорок пять минут. Ни одной лишней. Ты знаешь, как это бывает. Выкроила час у собственной жизни, а он уже расписан по минутам, ещё до того как ты закрыла машину. Она отпросилась на полтора часа. В час дня на фабрику привозили образцы петель, и без её подписи на спецификации сборка вставала на неделю...

На нижнем столбике перил была вырезана ёлочка. Маленькая, кривая, в три движения ножом. Эвелина Захаровна опустилась на корточки прямо в чужом подъезде и провела по ней пальцем. Дерево отдало тепло. Так отдаёт его только старая сосна, которую семьдесят лет гладили ладонями, поднимаясь домой с сумками. Она знала эту метку. И знала, чья рука её оставила. – Вы там живы? – голос сверху был вежливый и нетерпеливый сразу. – Тут ступенька гуляет, осторожнее. – Иду. Она поднялась, отряхнула колени и пошла наверх...