Анна Григорьевна | Авторские рассказы

— Чтоб ноги твоей здесь больше не было! — Антонина Семёновна стояла у калитки, руки в боки, и голос у неё был такой, что соседские куры шарахнулись за забор. — Это моя дача, мой участок, и я тут всё решаю! Марина не успела даже сумку поставить. — Антонина Семёновна, мы договаривались на выходные... — Ничего мы не договаривались! — Свекровь дёрнула щеколду. — Договорились они! Приезжаете, как к себе домой, грядки топчете, воду льёте без счёта. Я за воду плачу, между прочим! — Мы помогаем. Я сама полола в прошлый раз четыре часа...

— Положи ключи на стол и проваливай. Валентина Степановна произнесла это ровно, без крика. Так говорят, когда уже всё решено. Когда внутри не осталось ни обиды, ни злости — только усталость и холодная, как январский кафель, ясность. Невестка Марина замерла в дверях кухни. В руках — пакет с продуктами, на лице — то выражение, которое Валентина Степановна видела уже раз сто: полуоткрытый рот, глаза в сторону. — Вы серьёзно? — Ключи. На стол. — Валентина Степановна отвернулась к плите и помешала суп...

— Валентина Сергеевна, ну что вам стоит? Человек пожилой, ноги больные, — проводница говорила сладко, с той особой интонацией, от которой сразу понятно: не просит — давит. — Уступите дедушке нижнюю. Валя подняла взгляд от сумки. Дедушка стоял в проходе — бодрый, румяный, с кожаным саквояжем в руке. Лет семидесяти, не больше. В начищенных туфлях. Ноги больные — как же. — У меня двое детей, — сказала Валя. — Мы едем сутки. — Ну и что, дети молодые, залезут на верхнюю! Сашка дёрнул её за рукав. — Мам, я могу наверх...

— Всё, хватит! — Нина Васильевна поставила кастрюлю на плиту с таким грохотом, что с полки упала баночка с гречкой. — Сорок лет стираю, готовлю, убираю — и что в итоге? Антистресс! Мне нужен антистресс! Дочь Оля стояла в дверях кухни и смотрела на мать поверх телефона. — Мам, ну что случилось опять? — Что случилось! Твой папа знаешь что мне сегодня сказал? Говорит: ты, Нина, слишком нервная. Тебе надо расслабиться. И сунул мне в руки вот это! Она швырнула на стол маленькую синюю коробочку. Оля подошла, взяла, прочитала этикетку...

— Это что такое?! Валентина Степановна поставила тарелку на стол так, что бульон плеснул на клеёнку. — Суп, — сказала Ирина, не отрываясь от телефона. — Суп! — свекровь фыркнула. — Помои это, а не суп. Ты вообще курицу варила или просто воду на неё посмотрела? — Мама, — Игорь потянулся за хлебом, — нормальный суп. — Не мамкай! — она развернулась к сыну. — Ты защищаешь её потому что сам не понимаешь, как должно быть, или потому что боишься? Ирина отложила телефон. Медленно. Поставила его экраном вниз...

— Женщина, уберите сумку! Нижняя полка — моя, я её заняла! Антонина Семёновна не сразу поняла, к кому обращаются. Она как раз засовывала клетчатый баул под сиденье, когда над ней нависла фигура в леопардовом халате. Лет пятидесяти пяти, крашеная блондинка с начёсом, который пережил, кажется, несколько часовых поясов. В руке — пластиковый стакан с чаем. — Вы мне? — Антонина выпрямилась. — А кому ещё?! Я сюда вещи положила ещё на посадке! Вот, смотрите — пакет мой лежал! — Не видела никакого пакета...

— Вещи собрал? — Галина вошла на кухню, не глядя на мужа. Поставила чайник. — Или опять будешь тянуть до последнего? Виктор сидел за столом, держал кружку двумя руками. Не пил. Просто держал. — Галь, подожди. — Чего ждать-то? — Она резко повернулась. — Третий раз жду. Третий! Думала, изменишься. Ага, изменился — куртку новую купил. — Я не про куртку. — А я про что хочу, про то и говорю. — Галина достала из шкафчика чашку, поставила на стол с таким звуком, что Виктор вздрогнул. — Митя звонил, говорит — отец, приезжай...

— Ты кто вообще такая?! — Зинаида Павловна влетела в кухню, как ураган, и с грохотом поставила сумку на стол. — Убирайся из моего дома! Немедленно! Марина подняла глаза от разделочной доски. В руках нож, на доске — морковь, порезанная аккуратными кружочками. Спокойно. Слишком спокойно для той, кого только что выгоняют. — Добрый вечер, Зинаида Павловна. — Какой добрый?! — Свекровь сорвала с головы шапку, швырнула на стул. — Игорь! Игорь, где ты?! Иди сюда! Из коридора донеслись тяжёлые шаги. Игорь появился в дверях — высокий, небритый, с пакетом из магазина в руках...

— Мам, ну скажи ему! Это же позор! — Кристина влетела на кухню, хлопнув дверью так, что задребезжали стаканы в шкафу. Валентина Степановна даже не обернулась от плиты. — Чего позор-то? — Они подарили нам двадцать тысяч! Двадцать! Я думала — хотя бы на первый взнос наберём, а они конверт сунули и смотрят, будто корону вручили! — Сядь. — Мама! — Я сказала — сядь. Кристина грохнулась на табурет. Двадцать три года, фата ещё в волосах, а лицо такое, будто ей вместо шампанского уксус налили. — Двадцать тысяч — это нормально, — сказала Валентина Степановна и переставила кастрюлю...

— Сашка, ты лук почистил? — Не-а. — Саша! — Ну чего, Люд. Успею. Людмила поставила миску на стол и посмотрела на мужа. Он лежал на диване с телефоном, в той же майке, что и вчера. За окном майское солнце жарило вовсю — соседи уже с утра что-то жарили, дым шёл через форточку. — Через два часа приедут. Ты понимаешь это? — Понимаю. — И? — Люд, ну дай полежать спокойно. Воскресенье же. Она взяла лук, бросила его на разделочную доску. Взяла нож. Потом отложила. — Нет. Иди сам чисти. Это же твоя идея была — позвать всех на шашлык...

— Нет, ты посмотри на это! — Валентина Николаевна поставила кастрюлю на стол с таким грохотом, что ложки в стакане зазвенели. — Я три дня квас ставила! Три дня, Серёжа! Муж не поднял голову от телевизора. — Слышишь меня вообще? — Слышу, слышу. — И что молчишь? — А что говорить? — Сергей Иванович потянулся за пультом. — Окрошка и окрошка. Жара на улице, самое оно. — Самое оно! — Валентина фыркнула, открыла холодильник, посмотрела внутрь и закрыла. — Твоя мать звонила утром. — И чего? — Едет. С Толиком...

— Валь, ты там спишь что ли?! Иди сюда, разговор есть! Валентина Сергеевна выглянула с веранды. Сын стоял у калитки — в белых кроссовках, в рубашке навыпуск, с видом человека, который уже всё решил. — Какой разговор, Серёжа? Я огурцы поливаю. — Бросай огурцы. — Он толкнул калитку, прошёл по дорожке, не снимая кроссовок, прямо по только что политой земле. — Мы с Катей всё обсудили. Дачу продаём. Валентина опустила шланг. — Что? — Дачу. Про-да-ём. — Он говорил медленно, как говорят с глуховатыми стариками...