Алиса Нова | Мастерская письма

Ключ в замке провернулся наполовину и встал намертво. Странно. Я дернула ручку — закрыто на цепочку. Из-за двери пахнуло жареной мойвой. Этот запах я не выносила до тошноты. За дверью послышался топот, потом детский визг и грохот чего-то тяжелого. — Кто там? Голос Алины, сестры мужа, звучал по-хозяйски уверенно. — Алина? Это Оля. Открой. Почему закрыто? Дверь приоткрылась ровно на длину цепочки. На меня смотрело лицо золовки, перемазанное какой-то зеленой субстанцией. Тканевая маска, кажется. И на ней был мой шелковый халат...

Три часа ночи. В спальне стояла та густая, ватная тишина, которая бывает только перед большой бедой. Телефон Вадима, лежащий на тумбочке, вдруг вспыхнул, разрезав темноту едким синим светом. Я не шпионка. Честно. Мы десять лет прожили душа в душу, и я никогда не проверяла его карманы. Но телефон вибрировал и вибрировал, не переставая. Я подумала — вдруг с его матерью что-то? Экран светился коротким текстом: «Он снова плачет и спрашивает про тебя. Переведи еще десять тысяч на лекарства, иначе завтра я приду к тебе в офис...

В пакете уныло перекатывалась буханка «Дарницкого» и пачка самых дешевых макарон по акции. Тех, что превращаются в клейстер, если переварить их хоть на тридцать секунд. На большее денег не хватило. Совсем. Я зашла в квартиру, чувствуя, как плечо ноет от тяжелой сумки. В коридоре стоял гул — из комнаты сына доносились крики, взрывы и бодрая музыка. — О, мать пришла! Сын выскочил в коридор, даже не глядя на пакеты. Слушай, мы там с ребятами пиццу заказали, «Четыре сыра» и мясную. Курьер будет через пять минут, с тебя две триста...

Кухня. 6:02 утра. За окном серый кисель, который в нашем городе называют небом. Я смотрела на пузатый чайник и ждала, когда он щелкнет. В тишине квартиры раздался резкий «дзынь» — это на телефоне мужа сработало напоминание. «Дорогой, не забудь купить хлеб и забрать куртку из химчистки». Я сама поставила ему это уведомление вчера вечером. Потому что Андрей не помнит. Андрей не знает. Андрей — это большой и сильный мужчина, который теряется при виде пустого лотка для яиц. Я взяла его смартфон. Он был тяжелый, теплый, весь в каких-то важных рабочих уведомлениях...

Дождь лупил по картонным коробкам так, будто хотел добить остатки моей жизни. Скотч отмокал и отваливался, обнажая наши вещи. На самом верху лежала любимая кукла дочки. Та самая, фарфоровая, с тонкими пальцами. У нее теперь не хватало руки. Осколок остался там, в прихожей, раздавленный тяжелым сапогом «нового родственника». — Пошла вон, приживалка. Свекровь стояла на пороге, поджав губы. Квартира сына — внушительный, моя. А ты тут никто. Рядом с ней маячил какой-то тип в потертой кожанке. То ли дальний племянник из Сызрани, то ли новый кавалер, который учуял запах квадратных метров...

Нотариус поправил очки и посмотрел на нас поверх бумаги. — Ваш дед, Игнатий Львович, был... эксцентричным человеком. Мы сидели в кабинете: я, моя тетка Ирина (вся в золоте, нервно теребит сумочку) и двоюродный брат Стас (уткнулся в айфон). Дед умер неделю назад. Он был гениальным часовым мастером, но жутким затворником. Мы знали, что у него остался огромный старый дом в пригороде и, возможно, счета в банке. — Условие завещания одно, — продолжил нотариус. — Вы трое должны прожить в доме сорок дней...

Я стояла на коленях посреди огромной гостиной, оттирая пятно от вина с персидского ковра. Ковер стоил как моя жизнь. Или чуть дороже. Надо мной возвышалась женщина в шелковом халате. Елена Викторовна. Хозяйка. И... моя биологическая мать. Она держала телефон у уха и картинно всхлипывала. — Ах, Людочка, сегодня такой день... Ровно двадцать лет, как мы потеряли нашу Анечку. Я так страдаю! Сердце разрывается. Я заказала молебен в церкви, а вечером у нас благотворительный ужин. Она сделала шаг и наступила шпилькой тапочка мне на палец...

На кухне пахло жареным луком. Я чистила десятую картофелину. Руки щипало от крахмала. За столом сидел дядя Боря. Он ковырял в зубах зубочисткой и смотрел телевизор. Тетя Люда листала каталог с косметикой. Мои двоюродные братья, Вадик и Стас, рубились в приставку в зале. — Слышь, Машка. Дядя Боря не повернул головы. — Тебе через неделю восемнадцать. — Я знаю, дядя Боря. — внушительный так. В четверг поедем к нотариусу. Оформим дарственную на квартиру родителей. На меня. У меня нож соскочил. Срезала кусок кожуры слишком толсто...

Пятница. Вечер. На улице мерзкая морось, ноябрьская слякоть. Я стою в прихожей с двумя пакетами из «Пятерочки». Полиэтиленовые ручки врезались в пальцы, ладони красные. Артрит снова разыгрался к дождю — суставы крутит так, будто туда залили свинец. Пакеты тяжелые. Картошка, курица (синяя, зато по акции), три батона, самое дешевое молоко. Я смотрю вниз. На полу — кроссовки сорок пятого размера. Грязные, в комьях глины. Сын Виталик пришел с улицы и даже не подумал вытереть ноги о коврик. Грязные следы ведут в глубь квартиры, прямо по чистому ламинату, который я драила вчера в час ночи...

Такси сигналило у ворот уже пять минут. Водитель, хмурый мужик на старой «Гранте», нервно курил, поглядывая на заколоченные окна моего дома. Он чуял неладное. Я в последний раз оглянулась. На крыльце был рассыпан мусор. Пакет с помоями, который «заботливо» перекинули через забор сегодня ночью. Я бросила спортивную сумку в багажник. — Поехали. Быстрее, пожалуйста. На дорогу вышла соседка. Тетя Валя. Руки в боки, на ногах галоши, хотя на улице сухо, а на шее — золотая цепь толщиной с палец. Она сплюнула шелуху от семечек прямо под колеса такси...

Вокзал пах мокрым асфальтом и беляшами. Я теребила ручку сумки так, что побелели костяшки. Поезд «Воркута — Москва» прибыл с опозданием. Из вагона вышла женщина. Грузная, в дешевом пуховике, лицо серое, землянистое. В руках — клетчатый баул. Я шагнула вперед. Сердце колотилось где-то в горле. — Марина? Она окинула меня взглядом. От дорогих ботинок до укладки. Ухмыльнулась. Улыбка вышла кривой, недоброй. — Ну привет, Анька. Выросла-то как. Барыня. Мы не виделись двадцать лет. Когда родители разводились, нас поделили как мебель...

Мы сидели на кухне. Было тихо. Слышно только, как гудит старый холодильник «Зил» и как Лена, соседка, размешивает сахар в чашке. Дзынь. Дзынь. Дзынь. Девять дней. Я не ждала гостей. Все, кто помнил дядю Витю, уже ушли. Звонок в дверь был длинный. Настойчивый. Так звонят либо полиция, либо те, кто считает себя хозяевами жизни. Я открыла. На пороге стояла дама. Шуба — норка, хотя на улице плюс пять. Сапоги блестят так, что больно смотреть. Она окинула меня взглядом. Сверху вниз. Как будто я пятно на ее паркете...