Рассказы Айгуль Умановой

– Она будет жить с нами. Временно. Фраза, брошенная мужем в прихожей, не сразу дошла до сознания Марины. Она замерла с полотенцем в руках, которым собиралась протереть пыль с комода. Андрей стоял на пороге, немного боком, словно заслоняя кого-то. За его спиной виднелась молодая женщина, до того хрупкая и бледная, что казалась почти прозрачной. Но самой заметной деталью был ее живот, аккуратно, но безошибочно округлившийся под тонким плащом. Беременная. – Андрей, ты что такое говоришь? – голос Марины сел, превратившись в сиплый шепот...

– Вы кто такая? – спросила незнакомка на пороге. – Хозяйка этой квартиры, а вы? Ключ в руке Елены показался вдруг ледяным и чужим, хотя еще минуту назад она сжимала его в ладони с таким трепетом, словно это был не ключ, а хрупкая птица счастья. Она стояла на пороге своей мечты, своей тайны, своей собственной крепости в центре Тулы, и вот, эта мечта смотрела на нее враждебно-удивленными глазами молодой женщины. – Хозяйка? – переспросила девушка, и в ее голосе прозвенела сталь. Она была лет двадцати пяти, в потертых джинсах и растянутой футболке, с волосами, собранными в небрежный пучок...

Дверь на даче Тамары Павловны, свекрови, всегда была ее гордостью. Тяжелая, дубовая, с кованой ручкой в виде виноградной лозы. Летом она почти никогда не закрывалась на засов, лишь притворялась, пропуская в прохладную прихожую густой, медовый аромат флоксов и тонкую, пряную нотку укропных зонтиков. Елена толкнула ее кончиками пальцев. Дверь подалась бесшумно, открывая привычную картину: плетеный коврик, ряд резиновых сапог и старинная вешалка-рога, на которой висела выгоревшая на солнце панама покойного свекра...

– Продай бабушкины серьги и оплати мой отпуск! – потребовала золовка перед всей семьей. Слова, брошенные с наглой легкостью через стол, накрытый в честь семидесятилетия свекрови, повисли в воздухе гуще, чем запах майонезных салатов и горячего. Елена вздрогнула, словно ее ошпарили. Вилка с кусочком «селедки под шубой» замерла на полпути ко рту. Вокруг гудели гости, звенели бокалы, кто-то говорил очередной витиеватый тост в честь Антонины Петровны, но для Елены весь этот шум схлопнулся в одну звенящую...

Звонок застал Елену посреди самого медитативного из ритуалов — пересадки фиалки. Крошечные, бархатные листья щекотали пальцы, земля пахла сырым апрельским лесом и обещанием. На экране высветилось «Мама». Елена улыбнулась. Мать звонила редко, обычно по делу: узнать, не забыла ли Лена оплатить ее счета, или передать привет от какой-нибудь троюродной тетки из Саратова. — Алло, мам, здравствуй. — Лена, здравствуй. Ты не занята? У меня новость и просьба. Голос у Тамары Павловны, даже в семьдесят шесть, был звенящим, как у девчонки, не знающей слова «нет»...