Рассказы Айгуль Умановой

– Она будет жить с нами. Временно. Фраза, брошенная мужем в прихожей, не сразу дошла до сознания Марины. Она замерла с полотенцем в руках, которым собиралась протереть пыль с комода. Андрей стоял на пороге, немного боком, словно заслоняя кого-то. За его спиной виднелась молодая женщина, до того хрупкая и бледная, что казалась почти прозрачной. Но самой заметной деталью был ее живот, аккуратно, но безошибочно округлившийся под тонким плащом. Беременная. – Андрей, ты что такое говоришь? – голос Марины сел, превратившись в сиплый шепот...

– Вы кто такая? – спросила незнакомка на пороге. – Хозяйка этой квартиры, а вы? Ключ в руке Елены показался вдруг ледяным и чужим, хотя еще минуту назад она сжимала его в ладони с таким трепетом, словно это был не ключ, а хрупкая птица счастья. Она стояла на пороге своей мечты, своей тайны, своей собственной крепости в центре Тулы, и вот, эта мечта смотрела на нее враждебно-удивленными глазами молодой женщины. – Хозяйка? – переспросила девушка, и в ее голосе прозвенела сталь. Она была лет двадцати пяти, в потертых джинсах и растянутой футболке, с волосами, собранными в небрежный пучок...

Дверь на даче Тамары Павловны, свекрови, всегда была ее гордостью. Тяжелая, дубовая, с кованой ручкой в виде виноградной лозы. Летом она почти никогда не закрывалась на засов, лишь притворялась, пропуская в прохладную прихожую густой, медовый аромат флоксов и тонкую, пряную нотку укропных зонтиков. Елена толкнула ее кончиками пальцев. Дверь подалась бесшумно, открывая привычную картину: плетеный коврик, ряд резиновых сапог и старинная вешалка-рога, на которой висела выгоревшая на солнце панама покойного свекра...

– Продай бабушкины серьги и оплати мой отпуск! – потребовала золовка перед всей семьей. Слова, брошенные с наглой легкостью через стол, накрытый в честь семидесятилетия свекрови, повисли в воздухе гуще, чем запах майонезных салатов и горячего. Елена вздрогнула, словно ее ошпарили. Вилка с кусочком «селедки под шубой» замерла на полпути ко рту. Вокруг гудели гости, звенели бокалы, кто-то говорил очередной витиеватый тост в честь Антонины Петровны, но для Елены весь этот шум схлопнулся в одну звенящую...

Звонок застал Елену посреди самого медитативного из ритуалов — пересадки фиалки. Крошечные, бархатные листья щекотали пальцы, земля пахла сырым апрельским лесом и обещанием. На экране высветилось «Мама». Елена улыбнулась. Мать звонила редко, обычно по делу: узнать, не забыла ли Лена оплатить ее счета, или передать привет от какой-нибудь троюродной тетки из Саратова. — Алло, мам, здравствуй. — Лена, здравствуй. Ты не занята? У меня новость и просьба. Голос у Тамары Павловны, даже в семьдесят шесть, был звенящим, как у девчонки, не знающей слова «нет»...

Тишина в квартире была плотной, почти осязаемой, как вата в старой аптечке. Елена лежала в постели, глядя в потолок, на котором плясали отсветы уличного фонаря. Рядом ровно, с легким посвистом, дышал Дмитрий. Двадцать пять лет они засыпали и просыпались вот так, бок о бок. Двадцать пять лет его дыхание было фоном ее жизни, таким же привычным, как тиканье часов в гостиной. Но сегодня эта привычность колола, царапала изнутри. Все началось с юбилея их свадьбы, серебряной. Вечер, который должен был стать праздником, превратился в тягучую, неловкую пытку...

– Вернулась из командировки на день раньше и застыла в дверях спальни. Дверь поддалась легко, с тихим, привычным щелчком. Елена сняла туфли в прихожей, поставила на коврик чемодан на колесиках и с наслаждением выдохнула. Нижний Новгород встретил ее промозглой сыростью, но дома было тепло и пахло… странно. Не знакомым запахом Диминой стряпни или пыли, а чем-то техническим, новым, пластиковым. Она прошла по коридору, собираясь бросить сумку на кровать и крикнуть мужу, что вернулась, что сюрприз удался...

– Твоя премия пойдет на лечение моей матери! – заявил муж, а через час получил ответ. Слова упали в тишину гостиной, как тяжелые, грязные камни в чистый колодец. Ольга застыла с чашкой в руке, на полпути ко рту. Фарфор тонко звякнул о блюдце, когда её пальцы ослабли. Дмитрий стоял в дверном проёме, уже одетый в пальто, небрежно накинув на шею шарф, который она подарила ему на прошлую годовщину. Он не смотрел на неё. Его взгляд был устремлен куда-то в сторону окна, на серый ноябрьский Екатеринбург,...

– Открыла шкаф мужа за старыми документами и обомлела от находки. Этот день в Туле выдался серым и промозглым, один из тех ноябрьских дней, когда небо висит так низко, что, кажется, можно дотронуться до него, просто встав на цыпочки. Ольга Петровна, женщина пятидесяти шести лет с мягкими чертами лица и вечной задумчивостью в серых глазах, стояла у окна своей уютной двухкомнатной квартиры на проспекте Ленина и смотрела, как редкие прохожие кутаются в шарфы. За окном шелестел мелкий, нудный дождь, барабаня по подоконнику, а в квартире царила привычная, обжитая тишина...

Телефонный звонок застал Ольгу за самым умиротворяющим занятием на свете – пересадкой фиалки. Крошечный фиолетовый цветок, едва проклюнувшийся из листа, требовал нового дома, и она с ювелирной точностью подготавливала для него горшочек со свежей землёй. Земля пахла сыростью, лесом после дождя, вечностью. Руки, испачканные в плодородной черноте, казались руками не пятидесятивосьмилетней заведующей районной библиотекой, а какой-то древней богини, дарующей жизнь. На экране высветилось «Тамара Игоревна»...

Марина Сергеевна поняла, что начальник на неё положил глаз, когда он стал задерживать её после работы под разными предлогами. Сначала это были проекты, потом отчёты, а потом уже откровенные попытки перевести разговор в личное русло. — Марина Сергеевна, — сказал Олег Валентинович, просматривая очередной документ, — а не могли бы вы остаться сегодня подольше? Нужно доработать презентацию. — Конечно, Олег Валентинович. До скольки нужно? — Ну, часов до девяти. Потом можем поужинать в хорошем ресторане...

— Ты нам должна за всё детство — а теперь продай свою долю, — сказала мне мать, когда я приехала на похороны бабушки. Мы сидели на кухне бабушкиной двухкомнатной квартиры, пили чай и обсуждали наследство. Точнее, они обсуждали, а я слушала. — Мама, при чём тут детство? Бабушка оставила квартиру нам поровну. — Поровну не значит справедливо, — вмешалась сестра Светлана. — Ты же уехала, бросила нас всех. — Как бросила? Я учиться уехала! — Учиться! — фыркнула мама. — А кто с бабушкой сидел, когда она болела? — Вы сидели...