Ada Ferron | Здесь больно, но интересно

Август 1704 г. Лондон Воздух в покоях застыл, пропитанный воском и пудрой. Королева Анна сидела в глубоком кресле у окна, но открытые створки не приносили облегчения — с улицы тянуло жаром раскалённых камней и гулом ликующих толп. Лондон всё ещё праздновал победу при Бленхейме, но здесь триумф казался далёким и чужим. — Сара, — не открывая глаз, позвала Анна. — Прочти ещё раз то письмо из Йоркшира. Тот юноша… Чолмли. Его слова не выходят из головы. Сара Мальборо медленно развернула плотный лист. Она не спешила...

Стук ножа Палача по пустой тарелке медленно затих, оставив после себя болезненную, звенящую тишину. Филипп ушёл, хлопнув дверью так, что пламя свечей в канделябрах до сих пор испуганно металось. За столом пахло остывающим ужином и затаённым страхом. Элеонора сидела неподвижно, боясь даже вздохнуть. Взгляд Энн по-прежнему был прикован к ней. Девушка в розовой пене кружев больше не пускала пузыри — она замерла, и в глубине её расширенных зрачков Элеонора увидела две крошечные красные искры. Они не отражали свет ламп, а тлели изнутри, как угли в глубоком колодце...

В Уитби земля иногда возвращает то, что ей не принадлежит. Изумрудный шёлк — подарок или защита? За столом Палача сегодня тесно: мёртвая невеста, взбешённый сын и тайна, которая уже вошла в порт города... Серый, скупой свет только начал пробиваться сквозь мутные от сырости окна. Мистер Дженкерсон сидел за столом, не сняв ночного халата, тяжелые складки которого делали его похожим на изваяние. Перед ним лежал ворох депеш из Лондона с массивными сургучными печатями — те самые требования рода Чолмли, которые нельзя было ни сжечь, ни игнорировать...

Филипп не сводил с Элеоноры тяжёлого, мутного взгляда. В его мире, пропитанном запахом гари и стонами раненых под Шелленбергом, не существовало святынь — только живая плоть и холодная сталь. — Так даже проще, — прохрипел он, и пальцы, черные от въевшейся пороховой копоти, коснулись кружевного воротника её платья. — Меньше слов. Больше дела. Он не церемонился. Одним молниеносным движением Филипп отшвырнул безвольное тело на софу, словно тряпичную куклу. Девушка не очнулась, лишь тихо застонала. Тонкая...

«Война не забирает лучших. Она забирает всех, а возвращает — лишь тени…» — Из записок неизвестного офицера, 1704 г. К северо-востоку от Донаувёрта — угрюмого города-крепости, зажатого на слиянии рек Вёрниц и Дунай, — мрачно возвышались холмы Шелленберг. Именно здесь решалась судьба Баварии, и именно здесь небо решило разверзнуться. Дождь лил третьи сутки, превращая дороги в вязкое серое месиво, в котором бесследно тонули и надежды, и люди. К вечеру горизонт окрасился в зловещий багровый цвет — не от заката, а от тяжелого, маслянистого дыма горящих предместий...

Ливень снаружи не утихал; он лишь набирал мощь, превращая мир за узкими окнами в сплошное серое ничто. Элеонора шла по длинному коридору второго этажа, чувствуя, как холод каменных плит пробирается сквозь подошвы туфель. В руках она сжимала тяжелую связку ключей и масляную лампу, пламя которой дрожало от каждого движения девушки. Дом казался живым существом, которое затаилось и ждало своего часа. «Будь готова», — слова мистера Дженкерсона всё ещё звучали в ушах, тяжелые и сухие, как шелест старой кожи...

1704 г. Небо над скалистыми берегами Уитби налилось тяжелым, сумеречным свинцом. Осенние тучи, разбухшие от ледяной влаги, ползли так низко, что, казалось, вот-вот зацепятся за острые, как иглы, пики церквей, возвышавшихся над городом. В воздухе висела липкая, осязаемая сырость — предвестник той самой затяжной грозы, которая приносит с собой не очищение, а лишь холод и долгую, непроглядную тьму. Каждая капля, еще не упавшая на землю, замирала в пространстве недобрым предчувствием, будто сама природа затаила дыхание перед чем-то зловещим и неотвратимым...

1698 г. Костер горел, взмывая ввысь столбы дыма и пепла. Толпа ликовала. Отовсюду были слышны крики зевак: — «Сжечь ведьму!», — «Гори, нечистая, во имя Господа!», — «Тебе не место среди людей!» И другие оскорбления, полные желчи и презрения. Одни люди радовались тому, что мир избавится от очередной скверны, другие — захватывающему зрелищу человека, объятого пламенем. Сквозь дым уже был слабо виден силуэт женщины. Гудение костра становилось всё громче, он словно поглощал выкрики людей, превращая мир в сплошную стену жара...

Меня зовут Ада Феррон. И я молчала слишком долго. Годами я прятала свои истории в подвалах памяти — так ведьмы прятали заговоры от инквизиции. Но пепел прошлого невозможно скрывать вечно. Он просачивается сквозь пальцы, оседает на страницах и требует своего часа...