Абсурдные Истории | Чудизм в строках

Петя заметил это случайно — в тот вечер, когда тётя Валя из пятой квартиры спускалась по лестнице и говорила кому-то в телефон, что всё хорошо, что она совсем не устала. Лампа на втором этаже мигнула и погасла. Просто так. Будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем. Мальчик замер на ступеньке, прижимая к груди портфель. Подъезд нырнул в сумрак — оставался только слабый свет от окна на лестничной площадке, вечерний, серый, неуютный. Тётя Валя охнула, но продолжила подниматься, цокая каблуками, и голос её звучал всё так же бодро: «Да-да, хорошо себя чувствую»...

Ирина стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Не в том смысле, что постарела или изменилась. Она узнавала черты — те же зелёные глаза, те же тонкие губы, седина у висков. Но что-то было не так. Отражение смотрело на неё иначе. Внимательнее. Будто видело насквозь. Она провела рукой по лицу. Кожа под пальцами была тёплой, реальной. А в зеркале рука двигалась с задержкой — на долю секунды, но заметно. *Устала. Просто устала.* Ирина отвернулась, прошла на кухню. Включила чайник. Вода зашумела, заполняя тишину квартиры...

Кофемашина гудела не так, как обычно. Илья стоял перед ней с пустой кружкой в руке и слушал. Не просто слушал — вслушивался. Звук был другим. Не ровным урчанием, к которому он привык за три года в этом офисе, а каким-то прерывистым. Будто машина задыхалась. Или пыталась что-то сказать. *Ты спятил, Илья. Совсем спятил.* Он потёр глаза. Под пальцами кожа была сухой, натянутой. Спал он часа четыре за последние двое суток. Дедлайн горел, начальник орал, код не компилировался. Обычный вторник. Кофемашина щёлкнула...

Чердак пах пылью и чем-то ещё — старым деревом, прошлогодним сеном, временем. Алёна поднялась по скрипучей лестнице и замерла на пороге, прищурившись от света. Солнце пробивалось сквозь единственное круглое окошко под самой крышей, и в этом луче плясали пылинки — медленно, будто танцевали под музыку, которую слышали только они. А потом она увидела паутину. Не обычную, не ту, что бывает по углам и которую мама сметает веником. Эта была огромной — от балки до балки, почти во всю стену. Нити переплетались так сложно, что Алёна сначала подумала: кто-то нарочно сплёл узор...

Сорняк не поддавался. Алина обхватила стебель обеими руками — толстый, шершавый, будто покрытый невидимыми занозами — и потянула. Земля вокруг корня вздулась, треснула, но трава держалась. Держалась так, будто кто-то тянул с другой стороны. - Не трогай эту траву, внученька. Бабушкина рука легла на её запястье. Не больно, но твёрдо. Алина вздрогнула и разжала пальцы. Сорняк качнулся и замер, будто вздохнул с облегчением. - Баб, я просто хотела помочь... - Знаю. Но эту — руками не рви. Пока не поймёшь, чья она...

Я заметил это, когда бежал к колодцу с фонариком в руке. Моя тень осталась у крыльца. Не отстала — именно осталась, как будто решила, что дальше идти не стоит. А я уже на полпути, фонарик качается на шнурке, рюкзак бьёт по спине, и под ногами — чужая тень. Длинная, худая, вытянутая к дороге, как стрелка. Она лежала на мокрой земле после вчерашнего дождя и смотрела на меня. Тени не смотрят. Я это знал. Но эта — смотрела. Я замер. Фонарик дрогнул в руке, луч скользнул по забору, по кривому фонарному столбу, вернулся к земле...

Дождь шёл третий день. Не ливень — так, мелкая морось, которая превращала дачный посёлок в серую акварель. Лера стояла в кладовке и смотрела на коробки с дедовыми вещами, которые мама велела разобрать ещё в мае. Сейчас был август. Пыль висела в воздухе, подсвеченная фонариком телефона. Лера сняла наушники — здесь они были лишними, музыка не заглушала то, что нужно было услышать. Тишину. Или что-то ещё. Радио лежало в самом дальнем углу, под стопкой журналов «Радио» за девяностые. Деревянный корпус, потёртый по углам...

Маша прижалась лбом к холодному стеклу и подняла телефон выше — может, хоть так поймает. Одна палочка сигнала дрожала на экране, как последняя надежда, и гасла. — Ну серьёзно, — пробормотала она в пустоту избы. — Как тут вообще жить? За спиной что-то щёлкнуло — негромко, но отчётливо. Маша обернулась. Печь. Огромная, белёная, с синими узорами у устья, она занимала половину стены и смотрела на девочку чугунной заслонкой, как глазом. Внутри что-то потрескивало. — Машенька, от окна отойди, студёно, — бабушка вошла с охапкой дров, пахнущих смолой и сыростью...

Миша заметил это в среду, когда чинил скворечник. Доска с сучком — та самая, похожая на глаз — стояла не там. Он точно помнил: вчера она была третьей слева от калитки, а сегодня оказалась почти у самого угла, где забор поворачивал к яблоне. Миша даже присел на корточки, чтобы проверить. Нет, не показалось. Вот она, светлая, с золотистыми кольцами и этим самым сучком, который смотрел на него, как маленький тёмный зрачок. *Странно.* Он достал из кармана карандаш — тот самый, строительный, которым мама отмечала грядки — и провёл короткую черту на доске...

Дед запер сарай на закате — Миша видел это из окна кухни, где резал хлеб к ужину. Старый замок щёлкнул глухо, ключ исчез в кармане клетчатой рубашки, и дедушка вернулся к дому, прихрамывая на левую ногу. Не оглянулся ни разу. Миша провёл ножом по корке. Крошки посыпались на доску. - Дед, а что там у тебя? В сарае? Павел Андреевич поставил на стол сковороду с жареной картошкой. Запах укропа и масла заполнил кухню. - Инструмент, - сказал он коротко. - Ешь, пока горячее. - Ну да, но... можно посмотреть? Дед сел напротив, налил себе чаю из старого чайника с отбитым носиком...

Я поднялся за коробкой с тетрадями — и увидел себя. Не отражение. Не фотографию. Себя — написанного маслом на потемневшем холсте, в тяжёлой резной раме, прислонённого к стене под самым скатом крыши. Пыль лежала на всём чердаке ровным слоем, но на раме её почти не было. Будто кто-то недавно протирал. Или будто портрет сам отталкивал грязь. Я присел на корточки. Пыль взметнулась в луче света из маленького окна — тысячи частиц закружились, как снег в стеклянном шаре. А лицо на холсте смотрело прямо на меня...

Я стояла у сарая и слышала, как внутри кто-то говорит человеческим голосом. Не визжит, не хрюкает — говорит. Низко, хрипло, будто курит уже лет тридцать. - Не дергайся. Долг отдашь. Все отдают. Дождь моросил тихо, по крыше сарая стучал редко, как пальцы по столу. Я прижалась к косяку двери, держась за ручку, и не могла решить: открыть или убежать. Внутри кто-то ответил — мужской голос, испуганный: - Я не могу сейчас, у меня жена… - Жена подождёт. Ты мне нужен завтра. С утра. Понял? Я медленно потянула ручку на себя...