«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 133
Елену Коваль привезли обратно на третий день, под вечер, на том же «УАЗике», что увозил её в Особый отдел. Военврач Жигунов узнал об этом раньше остальных: его вызвал к себе Борщ, коротко бросив в трубку рации: «Зайди, есть разговор». В кабинете, кроме комбата, находился представитель контрразведки без знаков различия.
– Капитан Черных, Особый отдел, – кратко представился он, протягивая руку.
– Старший лейтенант Жигунов, – ответил Денис.
– А ведь мы с вами немного знакомы, товарищ старший лейтенант, – неожиданно улыбнулся особист, показавшийся поначалу очень серьёзным.
– Простите, не припоминаю, – признался Гардемарин.
– В батальоне специального назначения, который я курировал некоторое время назад, служил рядовой Родион Раскольников. Он много о вас рассказывал и о вашем госпитале.
– Так это вы тот самый куратор, который с ним… – Жигунов замялся, чтобы не наболтать лишнего.
– Да, это я. Готовил Родиона к поступлению в нашу академию. Но, к сожалению, немного мы с ним не успели раскрыть того, кто был в вашем прифронтовом госпитале настоящим врагом. Теперь уже можно об этом говорить открыто.
Они немного помолчали.
– Кстати, а что сделалось с тем сержантом Свиридовым, который убил Родиона? – спросил военврач.
– Осудили и отправили в «Полярную сову» на Ямале. Он проведёт там остаток своих дней.
– Пожизненное, значит, получил?
– Без права на помилование.
– Туда ему и дорога… – Гардемарин хотел добавить ещё пару крепких выражений, но сдержался. Потом помотал головой, стряхивая тему предыдущего разговора. – Так это вы привезли Елену Коваль?
– Так точно?
– Что можете сказать? Тщательно проверили вашу гостью, – сказал капитан. – Всё сходится. Речнопрудный, медучилище, работала в поликлинике. Контракт подписан под давлением, есть свидетели среди тех, кто раньше перебрался на нашу сторону. По базам никаких пометок, ни в одном списке не значится. Отпускаем. Елена изъявила желание стать гражданкой нашей страны. Мы ей даже поможем оформить документы.
– И куда она теперь? – спросил Денис.
– Это теперь исключительно ей решать, – пожал плечами капитан. – Если найдётся родня на территории России, значит, поедет к ним. Ну, а нет, будет искать жильё и работу. Только сдаётся мне, кое-какие мысли на этот счёт у неё уже появились.
– Да, какие же?
– Пусть она вам, старший лейтенант, сама об этом расскажет. Мне пора возвращаться.
Они снова крепко пожали друг другу руки, и Черных уехал. Борщ, который за время их разговора ни слова не проронил, побарабанил пальцами по столу, посмотрел на Дениса.
– Тут вот какое дело, Гардемарин. Капитан кое-чего не договорил. Коваль попросилась к нам. Медсестрой.
– Куда – к нам?
– В медбат. Мол, специальность есть, документы найдутся – у неё родственники смогут переслать через Красный Крест, диплом почти наверняка сохранился в архиве училища. А работать хочет здесь, у нас. Говорит, ей всё равно некуда, а тут хотя бы дело знакомое.
Денис помолчал, вспоминая её лицо в свете лампы, дрожащие исцарапанные руки.
– Она в себя пришла хоть немного?
– Говорят, оклемалась. Отъелась чуть-чуть, отоспалась. – Борщ пожевал губу. – Решение не моё одного, наверху утверждать будут, но раз уж проверку прошла – почему бы и нет. Людей у нас не хватает, сама знаешь какая текучка. Возьмём на испытательный, посмотрим, как справляется. Если что не так – отпустим на все четыре стороны.
– Логично, – сказал Денис, хотя внутри у него против собственной воли шевельнулось что-то похожее на облегчение, которому он сам удивился. – Только ведь контракт мы с ней заключить не можем. Она всё-таки формально ещё подданная чужой страны.
– В этом смысле, да, не можем. Но принять её как волонтёра вполне. Большой оплаты ей гарантировать, конечно, тоже никто не станет. Но хотя бы паёк и одежду дадим. А там как проявит себя. К тому же документы, если будут готовы, то вполне сможет и контракт подписать. Если захочет, конечно.
– Тоже верно. А где она сейчас?
– Возле той землянки, в которой ночь коротала, когда только сюда пришла.
– Одна?
– Ну а чего её охранять? Не военнопленная же. Фактически ведь она во вражеской армии даже дня не прослужила. Контракт подписала и сразу сюда. Короче, Гардемарин, давай, принимай её в наши ряды. Я договорюсь с командованием насчёт её волонтёрства. Думаю, мне не откажут. Но всё будет зависеть от того, как она станет трудиться.
– Принял.
Денис прошёл к землянке. Елена, которая сидела рядом на пеньке, с готовностью поднялась, держа обеими руками свой старенький рюкзачок. Жигунов обратил внимание, что форма на ней теперь не мешком висит, а под размеры подобрана.
– С возвращением, Елена, – сказал он.
– Здравствуйте, доктор Жигунов. Спасибо, что не прогнали, – сказала она, и в её голосе впервые не было того глухого, надтреснутого звука, который он запомнил с первой ночи.
– Ну, решение об этом принимал не я. И сразу хочу предупредить, что условия у нас тяжёлые. Бывает, что и опасно. Зато коллектив хороший. Но самое главное, конечно, это то, какой медсестрой вы окажетесь.
Она улыбнулась – сдержанно, одними уголками губ, будто ещё не привыкла, что можно проявлять эмоции.
– Я очень буду стараться.
– Хорошо. А теперь ступайте вон к тому блиндажу. там вам помогут с оформлением.
– Скажите, Денис…
– Можно на ты. А ещё у меня позывной Гардемарин.
– Хорошо, Денис, – Елена снова робко улыбнулась. – Скажите, а у вас в медицинском батальоне женщины служат?
– Вот с этим у нас большой недостаток, – ответил Денис. – Вы будете пятая.
***
Первые дни Коваль держалась настороженно, как человек, который ещё не уверен, что его действительно приняли, а не терпят до поры до времени. Работала много, часто оставалась дольше положенного и на часы не смотрела, не жаловалась. Денис приглядывался к ней исподволь, поскольку не особо доверял. И дело было вовсе не в том, что Елена прибыла с той стороны. Просто для Жигунова принципиальным являлся вопрос её профессиональной компетенции.
Однако он замечал, как ловко у неё получается ставить катетер бойцам, у которых вены прятались под слоями шрамов от старых ранений; как она умеет успокоить контуженного, который никого к себе не подпускал, – простыми, короткими фразами, без сюсюканья; как не морщится и не отводит взгляд там, где молодые санитары иногда бледнели.
– Где так насобачилась? – спросил её как-то Порох, наблюдая, как она в две руки, не глядя на подсказки, готовит перевязочный столик.
– Ну ты и слово выбрал, дружище! – возмутился Жигунов. – О женщине говоришь, между прочим!
– Прости, огрубел тут без женского внимания.
– Работала в поликлинике несколько лет, – коротко ответил Гардемарин. – Об остальном, если хочешь узнать, спроси у неё сам.
Порох ещё немного понаблюдал за ней, потом обменялся взглядом с Денисом, стоявшим у входа, и одними бровями показал что-то вроде одобрения – жест, который значил больше, чем длинная похвала вслух.
Известие о новой медсестре разошлось по расположению медбата за световой день: кто-то рассказывал про её путь через минные поля с преувеличениями, кто-то, наоборот, старался не упоминать при ней ту ночь вовсе, будто боялся разбередить рану, которой на самом деле не видел. Были и такие, кто откровенно оставался недоволен тем, что служить здесь оставили человека из враждующей страны. Но вслух недовольства никто старался не проявлять, поскольку если уж сам комбат разрешил, значит, на то есть серьёзные основания.
Сама Елена о случившемся не заговаривала – только однажды, когда санитарка из соседней палатки неосторожно спросила, страшно ли ей было идти через линию фронта, коротко ответила: «Страшнее было бы остаться», – и на этом разговор свернула.
С Денисом она держалась ровно, по-деловому, но постепенно между ними завелась та особая манера общения, которая складывается у людей, часто стоящих рядом над одним и тем же операционным столом: короткие фразы, понятные без уточнений, взгляды, которые заменяют половину слов. Гардемарин ловил себя на том, что стал чаще заглядывать в перевязочную без особой надобности – просто спросить, как дела, не нужна ли помощь. Коваль в ответ иногда переспрашивала что-то из его прежней, довоенной жизни: где учился, откуда родом, есть ли семья. Он рассказывал скупо, но охотнее, чем обычно рассказывал кому бы то ни было.
Однажды вечером, когда работа схлынула и в перевязочной остались только они двое, Елена вдруг спросила, не поднимая головы от инструментов, которые раскладывала по лоткам:
– Вы ведь мне тогда кружку с водой поднесли. Первым. Я это запомнила.
– Просто вода была под рукой, – сказал он, пожав плечами.
– Не только вода, – девушка наконец подняла на него глаза. – Все смотрели на меня так…
– Как?
– По-хорошему. Не как военный, а как… человек и… мужчина.
Денис не нашёл, что на это ответить сразу, и от этого молчания между ними протянулось что-то новое, чему он пока не подобрал названия. Позже, ночью, лёжа в блиндаже, Гардемарин ловил себя на мысли, что думает о ней чаще, чем следовало бы человеку, у которого есть куда более неотложные заботы, а ещё жена и трое детей. Списывал это на усталость, на заботы, на то, что здесь, в медбате, любая простая человеческая теплота ощущается острее, чем на гражданке. Но мысль возвращалась снова.
С её стороны это тоже не осталось незамеченным. Однажды, когда Жигунов перевязывал ей саднящую после долгой смены руку – никак не хотела заживать старая ссадина, полученная во время движения через линию фронта, – Елена вдруг сказала, будто продолжая давно начатый разговор:
– Вы не такой, как остальные здесь. Жёсткий, когда надо, а так – нет.
– Какой есть, – сказал он, стараясь, чтобы это прозвучало легко.
– Мне нравится, какой вы есть, – ответила Коваль просто, без всякого кокетства, и тут же, будто испугавшись собственных слов, отвела взгляд и заговорила о чём-то другом – о том, что нужно бы пополнить запас бинтов, что настала осень, в блиндажах станет сыро, нужно подумать об отоплении.
Он не стал развивать эту тему – не время и не место, да и оба это понимали без слов. Но с того вечера что-то между ними изменилось: разговоры стали чуть длиннее необходимого, паузы – чуть теплее, а взгляды, которыми они обменивались через операционный стол, начали значить больше, чем просто рабочую слаженность.
Пару раз за следующие дни они пересекались вечером у полевой кухни – вроде бы случайно, хотя оба, наверное, догадывались, что случайности тут ровно столько же, сколько в том, что вода течёт вниз по склону. Садились рядом, ели молча или переговаривались о пустяках: кто-то из бойцов рассказал анекдот, погода менялась, обещали заморозки раньше обычного. Один раз Елена, отогревая руки о кружку с чаем, вдруг спросила:
– Когда здесь всё закончится, ты куда?
– Обратно в Саратов, к семье.
– Нет, я про работу.
– Не знаю ещё, – честно ответил Денис. – Раньше как-то и не задумывался всерьёз. Сначала это дело закончить надо.
– Это правильно, – кивнула она. – Загадывать сейчас – только себя обманывать.
Но по тому, как Елена это сказала, было понятно: думать о том, что будет после, она всё же не перестала – как и он сам, если совсем уж честно. Слова Коваль заставили Гардемарина глубоко задуматься о своём будущем. Некоторое время назад глава государства говорил о том, что происходящие здесь события неуклонно движутся к логическому завершению. А значит, отпадёт надобность в таком количестве военных врачей. Они вернутся домой и снова устроятся в свои медицинские учреждения. Но получится ли? Ведь за те годы, пока хирурги спасали военных в прифронтовой зоне, их места в гражданских больницах и клиниках не пустовали. Туда пришли новые амбициозные специалисты, и они не захотят уступать «старичкам».
«Да, Елена, затронула ты больной нерв, – подумал Гардемарин, поздно вечером лёжа в кубрике». Конечно, был ещё вариант перейти на преподавательскую работу. Только этого Денис Жигунов пока не хотел. Даже не мог представить себя стоящим за кафедрой и рассуждающим на какую-нибудь тему перед парой сотен студентов.
И никакая больница в Саратове его не ждала с распростёртыми объятиями. Прежде всего потому, что в своё время он поработал в большинстве из них и нигде надолго не задерживался. Характер в ту пору у Гардемарина был, мягко говоря, неуживчивый. К тому же за ним тянулся длинный шлейф сердечных побед. Это означало, что почти в каждом медицинском учреждении, где он трудился, остался муж-рогоносец. Были они даже среди главных врачей, потому не особо надеялся военврач Жигунов, что вернётся и сразу найдёт работу.
Мой роман про ординаторов хирургического отделения на втором дзен-канале. Присоединяйтесь!
– Тогда скажи мне. Что ты собиралась делать?
– Ты о чём?
– О малыше.
Марина застыла на месте и пока лихорадочно соображала, что ответить, дверь открылась. На пороге появилась медсестра.
– Доктор Михайловский, мы вас ждём.