В городе N, который мог бы называться Усть-Гадюкинск, если бы не скромность его жителей, стояла суббота. А в субботу, как известно, душа человека, особенно если ему от восемнадцати до двадцати пяти, требует праздника. Праздник этот в те времена олицетворяла собой Дискотека в Доме культуры железнодорожников.
Именно туда, на огонек стробоскопа, пришла Зинаида Петровна Петухова, девица выдающейся, можно сказать, космической наивности. Волосы ее были начесаны так высоко, что, казалось, они вот-вот коснутся зеркального шара, а платье было таким ярким, что на него больно было смотреть без защитных очков, и столь же коротким снизу, да и верх у него стремился к подолу. Такое платье больше открывало и вызывало желание что-то надеть на носительницу, чтобы «была бы в женщине хоть какая-то загадка, а не сплошные разгадки».
И тут словно удар молнии по начесанной голове, она увидела ЕГО.
Он стоял у колонки, худой и длинный, как уличный фонарь, и держал в руках стакан с томатным соком. Звали его Геннадий Степанович Гребешков. Он работал грузчиком на мясокомбинате и в данный момент казался Зине воплощением всех земных и неземных совершенств.
— Господи, — прошептала Зина, вцепившись в плечо подруги Клавы так, что на нем наверняка остались синяки, — Клава, ты видишь этого мужчину?
— Вижу, — мрачно ответила Клава, специалистка по убойному цеху, привыкшая к реализму, — похож на оглоблю. Но зато сок у него есть.
Зина его не слышала. Она смотрела на Геннадия Степановича не отрываясь. Она была счастлива. Это состояние выражалось у нее в легком приоткрывании рта и периодическом вздрагивании левой брови. Сердце ее, маленькое, птичье, но чрезвычайно активное, выбивало чечетку в такт басу.
Геннадий, почувствовав на себе этот гипнотический взгляд, обернулся. Увидев Зину, он, будучи человеком прямым, подошел и спросил:
— Девушка, у вас глаз дергается? Может, тик? У нас на комбинате у одного мужика был тик, так его на полгода на легкий труд перевели.
— У меня не тик, — выдохнула Зина, — это любовь с первого взгляда. Я вас, кажется, ждала всю жизнь. Вы похожи на Джона Траволту в молодости.
Так завязался роман. И роман этот, надо сказать, сразу закрутился с поразительной скоростью, словно их обоих завернули в один большой клубок судьбы и покатили под гору.
Два года они были неразлучны. Зина не работала, она была вся в любви и уходе за Геннадием.
Жили они у матери Геннадия, Прасковьи Федоровны Гребешковой, величественной дамы, которая командовала дома, как адмирал на флагмане. Прасковья Федоровна сначала косилась на Зину, но, видя, что сынок счастлив, смирилась.
Брак они не регистрировали.
- Зачем нам этот штамп, — говорил Геннадий, задумчиво ковыряя в зубах, — мы же не колбасные изделия, чтобы нас клеймить.
Зина соглашалась, хотя втайне мечтала о фате.
Через два года родилась дочь, назвали ее Светланой, в честь забытой всеми тетки Прасковьи Федоровны. Ребенок был крепкий, голосистый и требовал к себе внимания не меньше, чем районная подстанция скорой помощи.
Геннадий, проявив неожиданное благородство, записал девочку на себя. В ЗАГСе ему выдали свидетельство о рождении, и он держал его как знамя, с гордостью демонстрируя соседям:
— Смотрите, моя кровь. Видишь, какая фамилия? Гребешкова.
Год прошел в пеленках, бутылочках и бесконечных стирках. Зина, надо отдать ей должное, стирала так, что белье светилось в темноте. Но в ее глазах, когда она качала коляску, часто мелькала тоска. Ей хотелось не качать, а танцевать. Ей хотелось не бульканья каши, а звона бокалов. Она тосковала по праздникам и развлечениям, да таким, чтобы и не вспоминать про малышку.
И однажды, когда Свете исполнился год, судьба подкинула ей случай.
Был день рождения дальней знакомой тетушки Геннадия. Тетя отмечала свое пятидесятилетие с размахом. Стол ломился от холодца, селедки «под шубой» и, что самое главное, от напитка «Три семерки», беленькой и лимонада «Буратино».
Геннадий, как человек ответственный, пришел с цветами и сервизом (маму оставили со Светой дома). Зина же пришла в новом платье, которое она сшила из старой занавески: вещь пестрая, короткая, но очень жизнерадостная.
И тут, под медленную мелодию из Титаника она увидела ЕГО. Видимо, судьба имела обыкновение бить Зине в сердце именно на мероприятиях.
Его звали Аркадий Самсонович Блохин. Он был намного старше ее — лет тридцати пяти, носил модный пиджак, залихватски замахивал рюмку за рюмкой, рассказывал смешные истории и анекдоты.
Аркадий Самсонович работал администратором в ресторане «Березка» и смотрел на мир свысока, будто сам был главным блюдом этого ресторана.
Зина посмотрела на него. И сердце ее, забыв про Геннадия, забыв про Светку, снова дернулось.
- Вот это мужчина, — подумала Зина, облизнув губы, — Интересный, и свободный.
Аркадий Самсонович, привыкший к женскому вниманию, томно улыбнулся и протянул Зине рюмку с беленькой. Налито было щедро, до краев.
— За встречу, красавица, — сказал Блохин.
Зина выпила до дна. Геннадий в это время уплетал салат и рассказывал соседу Кузьмичу про новости политики.
А Зина уже не слышала Геннадия. Она слышала только голос Аркадия, который, как выяснилось, любил все праздники без исключения. Он любил Новый год, Восьмое марта, день железнодорожника и даже день химика, хотя к химии не имел никакого отношения. У него был старый отрывной календарь, и он проверял, в какой день какой праздник.
Когда часы пробили полночь, Зина и Аркадий исчезли. Они ушли в закат, то есть к друзьям Аркадия продолжать праздник.
Геннадий хватился Зины, звонил, она ответила, что нашла свою любовь, пусть отстанет. Уныние его длилось ровно семь дней.
На восьмой день в дверь позвонили. На пороге стояла Зина. Она была бледна, глаза горели лихорадочным блеском, а в руках она держала маленький пластиковый пакет.
— Гена, — сказала она, — я за вещами.
— Какими вещами? — спросил Геннадий, машинально сжимая кулаки.
— Моими. Я ухожу к Аркадию, люблю его сильно.
Из кухни, тяжело ступая, вышла Прасковья Федоровна. Она была страшна в своем гневе.
— Ах ты, курица без_моз_глая! Ребенка бросаешь?
— Я… — Зина запнулась, но взгляд ее упал на кроватку, где сидела маленькая Света, и в нем промелькнула тень. — Мне его ребенок не нужен. Ему… он не хочет детей. Он любит праздники, а ребенок — это помеха празднику.
— Не отдам, — коротко сказала Прасковья Федоровна, становясь между Зиной и кроваткой. — Слышишь? Никогда. Ты, Птица перелетная, с малышкой в праздниках не справишься.
Зина пожала плечами. Честно говоря, она и не рвалась забирать ребенка. Аркадий Самсонович был категоричен: «Дети — это нервы».
Она покидала в пакет пару платьев, безделушки и ушла. В дверях она обернулась:
— Я буду заходить, проведывать.
Геннадий молчал. Позднее он женился, а Светочка так и росла у бабушки, не страдая по маме, которую и не помнила. Главное – любимая бабуля рядом.
Жизнь с Аркадием Самсоновичем оказалась тем, что психиатры называют «ман_иакально-депре_ссив_ным пси хоз ом», но в веселой форме. Праздники следовали один за другим.
Если не было государственного праздника, Аркадий Самсонович придумывал свой. «День отбивной», «День открытой бутылки», «Юбилей моей новой румки – три использования». Алк_оголь в их квартире лился рекой, а чаще морем. И это море было бурным.
Зина часто не помнила по несколько дней. Провалы в памяти были такими глубокими, что однажды она очнулась в соседнем районе, держа в руках чужую авоську с картошкой.
Но она была счастлива. Или думала, что счастлива, пока не поняла, что беременна.
— Аркаша, — сказала она, — кажется, у нас будет маленький.
Аркадий Самсонович побагровел лицом. Он очень не любил слова «кажется» в сочетании с «маленький».
— Ну, мать, ты даешь. Рожать год, потом нянчиться… Это же не день химика!
- Так поздно, я сроки пропустила.
Год они держались. Жили вместе, не пили, не гуляли. Аркадий, скрепя сердце, купил коляску (самую дешевую), устроился куда-то грузчиком, и даже пару раз сходил в магазин за памперсами, но делал это с выражением лица человека, несущего бомбу на фронт.
Родилась девочка. Назвали просто Шурочка