Ребёнок рос, становился всё более похожим на отца, но Синицына научилась видеть в этом не трагедию, а забавную иронию судьбы. Она даже начала шутить об этом с подругами:
— Представляете, я родила копию своего бывшего мужа.
Она продолжала работать удаленно, потом вышла на полный день, доверив малыша бабушкам, няне и яслям. Её жизнь не стала легче, но она стала устойчивее.
Что касается Козодоева, то о нём ходили смутные слухи. Якобы он уехал в другой город, нашёл новую работу и даже встречался с какой-то женщиной, но отношения не сложились. Кто-то говорил, что он сожалеет о своём поступке, кто-то, что он окончательно ушёл в запой.
Синицына не верила слухам. Она знала одно: то, что было между ними, закончилось.
Надо сказать, что судьба, словно опытный режиссёр, решила добавить в жизнь Синицыной элемент неожиданного сюжетного поворота. Этим поворотом стала свекровь.
Варвара Степановна Козодоева, женщина с характером, который можно было бы назвать «железобетонным», умела вязать крючком и готовить так вкусно, что соседи принюхивались к запахам с завистью, вдруг проявила невиданную активность. Она приехала к Синицыной через две недели после ухода сына с большой сумкой, из которой извлекла пяток банок солений, три пачки детских подгузников и, что самое удивительное, искреннее сочувствие.
— Тоня, я знаю, что мой сын ид***т, каких свет не видывал. Я его родила, я его растила, и я имею полное право это говорить.
Синицына, которая в тот момент пыталась одной рукой удержать ребёнка, а другой налить чай, только устало кивнула.
— Я не оправдываю его, — продолжала свекровь, доставая из недр сумки ещё и пирожки, лоточки с рыбой и пюре, котлетки. — Но я понимаю, что ты сейчас в сложной ситуации. И я не хочу, чтобы мой внук рос без поддержки, так что считай, что у тебя есть я.
— Варвара Степановна, — начала было Синицына, но свекровь остановила её властным жестом.
— Никаких «Варвар Степановн». Я теперь просто баба Варя. И не вздумай отказываться от помощи. Я, между прочим, на пенсии, мне скучно, а тут хоть какая-то польза.
Так в жизни Синицыной появилась новая реальность. Баба Варя приезжала два раза в неделю, брала внука на руки и начинала с ним разговаривать на таком сложном языке, что малыш затихал и слушал с открытым ртом. Она рассказывала ему про то, как в её молодости не было памперсов, а были только марлевые подгузники, которые стирали вручную в холодной воде, как её собственный муж, покойный Козодоев-старший, однажды потерял зарплату, и как она тогда выживала, продавая на рынке вязаные носки.
— Вот ты, — обращалась она к внуку, который кушал кашу с видом гурмана, — ты у меня вырастешь и будешь настоящим мужчиной, не то что твой отец. Он, конечно, хороший человек, но слабый.
Синицына слушала эти речи и улыбалась. Впервые за долгое время ей становилось легко на душе.
Именно свекровь, кстати, напомнила ей про алименты.
— Тоня, а ты подала на алименты?
Синицына задумалась. В суете первых месяцев, когда каждый день был похож на бег с препятствиями, где вместо барьеров были пелёнки и бутылочки, она совершенно забыла про эту бюрократическую необходимость.
— Нет, как-то не до того было. Запасы есть, пособи е идет, я еще и подрабатываю.
— Надо, пусть платит. Он тебя бросил, но от ответственности за ребенка это его не освобождает.
Синицына набрала номер, который всё ещё хранился в её телефоне под именем «Денис К.», и услышала знакомый, но какой-то отстранённый голос.
— Алло? — ответил Козодоев, и в его голосе послышалась настороженность, словно он ожидал звонка от коллекторов.
— Денис, это Тоня, я хотела поговорить насчёт алиментов. Буду подавать в суд.
— Тоня, ну зачем тебе эти формальности? Я буду помогать, я обещаю, всё решим мирно.
— Денис, я жду уже полгода. Полгода, ты понимаешь? Ребёнок не питается воздухом. И подгузники, знаешь ли, не растут на деревьях.
— Я переведу, сейчас, буквально через минуту, за все полгода.
— Ну, давай, — ответила Синицына и положила трубку.
Через пару минут телефон пиликнул, пришло уведомление о переводе.
Синицына открыла сообщение и замерла, на экране красовалась цифра: 3000 рублей.
Три тысячи. За полгода.
Синицына сначала рассмеялась, а потом она разозлилась.
— 500 рублей в месяц. Это даже на пачку памперсов не хватает.
Синицына взяла телефон и написала бывшему мужу короткое сообщение:
«Спасибо, конечно, но ты серьёзно? Ребёнку полгода, и ты переводишь мне три тысячи? Это что, благотворительность?»
Ответа не последовало. Козодоев ушёл в глухую оборону и не выходил на связь.
Синицына подала на алименты. Суд, как водится, назначил процент от его доходов, ровно четверть. По мнению Синицыной, она была недостаточной, но это уже вопрос к законодателям, а не к Фемиде.
Синицына сходила к приставам, подала заявление о возбуждении исполнительного производства, и через некоторое время с зарплаты Козодоева начали удерживать алименты. Четверть от всех его доходов. И это было уже что-то.
Прошло время. Жизнь наладилась. Синицына даже начала иногда ходить в театр и даже дважды сходила на свидания, но отношения не сложились, то ли парни попадались какие-то несерьёзные, то ли сама Синицына была ещё не готова.
Алименты поступали исправно. Сумма была небольшой, но стабильной, и это придавало уверенности. Синицына даже начала откладывать немного на будущее образование сына, понимая, что это будет нелишним.
И тут, как снег на голову, случился звонок.
— Антонина Павловна? — раздался в трубке женский голос, который Синицына слышала впервые. — Это Карина, жена Дениса.
Синицына чуть не поперхнулась чаем от удивления.
— Слушаю вас, — холодно ответила она, готовясь к любому развитию событий.
— Я хотела поговорить о деньгах. Мой муж, ваш бывший муж, платит на вашего сына четверть от своей зарплаты. Но у нас родилась дочь. И по закону, если у мужчины двое детей от разных браков, он должен платить на каждого по 1/6. А вы получаете одну четвертую. Так что вам придётся вернуть разницу.
Синицына онемела. На мгновение ей показалось, что она попала в какой-то абсурдный театр, где актёры разыгрывают странную пьесу без сценария.
— То есть, вы предлагаете мне вернуть часть алиментов?
— Это закон, я уже проконсультировалась с юристом. Если вы не согласитесь добровольно, мы подадим в суд.
— Подавайте. Я вам ничего возвращать не буду.
Карина, видимо, не ожидала отпора. Она что-то пробурчала и положила трубку. Но Синицына понимала, что это не конец.
Через три дня позвонил сам Козодоев. Его голос был жалким, каким-то просительным.
— Тоня, ты же понимаешь, у меня теперь новая семья, дочь родилась. Мне нужно кормить свою семью. Мы с Кариной уже подали заявление на уменьшение алиментов. Тебе придётся вернуть деньги.
— Денис, ты, наверное, шутишь. Ты не платил полгода, ничего не давал на ребёнка. Я выживала, как могла. А теперь ты хочешь, чтобы я вернула разницу в алиментах?
— Это закон, — повторил Козодоев фразу своей новой жены с такой интонацией, будто он сам был тем самым законом. — Ты должна.
— Слушай, я не буду возвращать ни копейки. И если ты действительно пойдёшь в суд, я расскажу всему суду, как ты бросил меня с новорождённым на руках, обещал помогать, а потом перевёл три тысячи за полгода, вообще не появлялся и даже не интересуешься своим сыном. Думаешь, суду это понравится?
На том конце воцарилась пауза. Козодоев явно не был готов к такому повороту. Он привык, что Синицына была покладистой, понимающей, готовой к компромиссам. Но за годы одиночества она изменилась, стала другой.
— Тоня, — попытался снова он, но Синицына перебила:
— Никаких «Тонь», я для тебя теперь Антонина Павловна. И если у тебя есть вопросы, пусть они идут через адвокатов. Я готова к суду.
Она положила трубку и выдохнула. Руки у неё дрожали, но внутри было странное спокойствие.