Это был не просто самолет. Это была легенда, о которой говорили давно, но никто его не видел. Да, знали, в лесах пропал почтовый самолет. Поисковые экспедиции его не обнаружили. Поиски давно прекратили. Болота Манчак в бассейне озера Пончартрейн недалеко от Нового Орлеана. Говорили, он скорее всего утонул в болотах. Попробуй – найди. За три века летописания много людских судеб нашли там свой последний приют. Были и мои предки.
Мы наткнулись на него в тот год, когда нам было по 15.
Был августовский денек. Пасмурный и портящий нам настроение. В лесу мы из-за чего-то сильно разругались. Да, как раз возле болотных кипарисов. Джо и Сид обиделись на меня, сказали мне «Том, нам не по пути», и мы разбрелись. Я – в одну сторону, они – в другую. Но из леса уходить никто не собирался.
И тогда я увидел самолет.
Он лежал в низине, среди высоких папоротников, непроходимых трав, поваленных деревьев, весь покрытый чем-то, может, мхом.
Как потом окажется, он лежал в лесной трущобе, в семи с половиной милях от поселка, у подножия одного из непроходимых болот, которое называли Прожорливым.
Я не поверил своим глазам, – всегда думал, что самолет кто-то выдумал, чтобы шутить над всеми. В поселке никто в него не верил, и я не верил, что он есть, – пока не увидел своими глазами. Вьюны проросли между его крыльев, папоротники прикрыли над ним небо, кустарники, кочки и гнилые деревья будто хотели подмять его под себя, будто хотели затащить добычу на глубину болота. Фюзеляж был покрыт ржавчиной — шелушащейся, похожей на засохшую кровь. Кабина пилота состояла из почерневших кусков разбитого стекла, но внутри, в полумраке, под паутиной еще жили приборы и двигались стрелки. Их застывшие стеклянные глаза смотрели на тебя, как безумные. Наверное, не пришли в себя после падения.
Меня не покидало ощущение, что есть что-то еще, но я не вижу. Словно была у него тайна, и он подмигивал, намекая, как к ней подобраться.
Передать вс это сложно словами, сами должны понимать. Короче, он не был мертв. Живой и забытый. И самое жуткое — он не знал, что упал.
Я увидел вдруг Джо и Сида. Не удивился, мы чуяли друг друга за милю. Нам, пацанам, показалось, что самолет издает звуки, и деревья своим скрипом их отражают, а в выражении его глупой морды мы видели его ухмылку. Нам казалось, что его двигатели, давно изъеденные червями-ржавчинами, все еще пытаются поймать тот давний ветер, который его сопровождал в последнем полете.
Он лежал здесь, и снился сам себе — живым, стремительным, рассекающим облака. Он не знал, что он — сам себе памятник, что в его чреве, на письмах, которые он не довез, поселились полевые мыши, а в брюхе растет гриб-трутовик. Он думал, что он все еще летит за горизонтом. Мне становилось больно смотреть на него. Больно и стыдно, как подглядывать за чужим, нелепым, но святым сном. Судьба летчика была неизвестна. Может, он спрыгнул с парашютом, а может, так и остался здесь, на дне болота. Мы не знали. Изучали поверхность болота, с которого поднимались пузыри. Мы были просто пацанами.
Открыл сумки с письмами. Они были написаны задолго до того, как мы родились на свет. В одной бумага отсырела так, что чернила расплылись, и разлепить листы я уже не смог, а в другой – я выбрал письмо, написанное таким аккуратным почерком, каким пишут на уроках письма в школе. Джейн писала Джеку, – что может быть проще в этой жизни. Но самолет не довез вот.
«…Дорогой Джек, у меня нашли рак, я не призналась тебе, когда провожала. Понимала, что вижу тебя в последний раз, но честно, не знала, как ты среагируешь. Когда ты получишь письмо, меня уже не будет. Знай, я тебя любила. И люблю. И когда ты напрямую спросил меня, да, тогда на причале, – я стеснялась признаться. Я знаю, как ты переживал. Но это жизнь…»
Этот Джек так и не узнал, что его любила Джейн. Джейн умерла, но как сложилась жизнь Джека? Ему должно быть уже много лет.
Я сунул конверт за пазуху и ощутил холод, который до этого не замечал.
Солнце в августе греет не так, как в июле. В августе уже и игры наши…, ну как сказать? Уже без азарта. Я огляделся. Джо собирался взлететь, дергая за штурвал, а Сид сидел на крыле, грызя травинку, отгонял москитов и смотрел на облака.
— Уеду отсюда, — сказал он. — Надоело. Хоть на Север, хоть на край света.
А Джо сказал:
– Вот бы нам вместе сесть на него и улететь.
Я не ответил. Мне вдруг стало тоскливо. Тоскливо до слез. Я залез внутрь, в темноту, где пахло озоном, металлической горечью и временем. Я дотронулся до штурвала. Он был холодный, как лед. И вдруг мне показалось, что самолет вздохнул. Что между нами пробежала искра. Чушь, конечно.
Я вылез и сказал:
— Давайте завтра снова придем.
Они засмеялись. А потом мы пошли домой, зная, что дома нас ждет хорошая взбучка.
Через месяц я должен был умереть.
Это случилось на озере. Мы купались, хотя уже было холодно. Я заплыл слишком далеко, ногу свела судорога, и я пошел ко дну. Вода была черной, как деготь, и такой же липкой. Я тонул и никак не боролся за жизнь. Это было странно — я чувствовал только огромное, давящее удивление. Я смотрел на поверхность, на размытый круг солнца, и понимал, что это конец. Солнце уходит. Все уходит.
В тот самый миг, когда в легких уже начала пульсировать боль, я увидел перед собой… самолет.
Я не мог его видеть — я был под водой, вокруг только тьма и ил. Но я его увидел. Он не лежал в лесу мертвым грузом, – он летел. Он несся над лесом, не зная о своем падении. Сел на поверхность озера. Его хвост дрожал, винт бешено крутился, делая вокруг огромные круги.
Я почувствовал, как неведомая сила вынесла меня из воды. Вынырнул, набрал полные легкие воздуха и доплыл до берега, где свалился с ног, как выброшенная волной рыба, даже поцарапал лицо об песок. Я кашлял водой, я дышал — и я знал, что жив.
Надо было видеть лица ребят. Такого испуга в их глазах я никогда не видел.
— Ну, мы трухнули за тебя, – выговорил Сид.
Я не ответил. Я просто лежал и дрожал. А в голове был он. Этот проклятый, никому не нужный самолет с ржавчиной на крыльях, который спас меня и бросил на этот песок.
Прошли годы.
Джо погиб во Вьетнаме. Сид покалечился на своем байке и спился. Я помню тот день, когда у него отказала левая половина, и он смотрел на меня одним живым глазом, а другой, стеклянный, смотрел в стену. Он стал инвалидом в тридцать лет, живым памятником самому себе.
А я уехал в Калифорнию. Туда, куда хотел Сид. Туда, куда не долетело письмо.
Я нашел Джека, вернее его могилу, которую мне показала его дочь. И положил туда письмо, которое вез самолет. Джейн никогда не узнала, почему Джек не приехал с ней проститься, а Джек никогда не узнал, что Джейн его любила. Но кому это теперь было нужно?
А самолет все ждет нас на болоте. Каждую ночь, просыпаясь от тишины, я слышу этот звук — не рев, не гул, а жалкий, надрывный скрип, с которым ржавые двигатели пытаются поймать ветер.
Я один знаю его тайну, – ту, о которой тогда не догадался. Его тайна в том, что он продолжает свой полет. Но зачем он спас меня? Лежал бы в своем болоте и гнил.
Не знаю. Мы думаем, что летим, что мы в одном полете, вот и спас.
Думаем, что летим, а на самом деле мы уже давно упали. Мы лежим в лесу, и сквозь нас прорастают сосны, и в наших глазах селится ржавчина, и мы не знаем, что уже никому не нужны, хоть на том, хоть на этом свете.
Еще я хожу на кладбище. Сегодня я сжимаю в ладонях модель того самолета.
– Привет, Джо! Вот наш самолет. Смотри, размером со спичечный коробок, но металлический, как тот, в лесу. Даже цветом похож. Вместе полетим, как ты и хотел.
И на меня, за вазой засохших цветов уставился, как стрекоза, такой же самолет, размером со спичечный коробок.
(©) — А.Т.