«Спасая жизни». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 97
– Валюша, – мягко сказал Художников, – то, что Тимур сейчас так отреагировал, – это нормально. Понимаешь? Он ребёнок, испугался. Ему показалось, что его место в твоём сердце займёт кто-то другой. Это классическая реакция. Но она не навсегда и пройдёт, если ты сделаешь всё правильно.
– А как – правильно? – спросила Валя, шмыгая носом.
– Во-первых, не дави, – начал Гоген, и голос его прозвучал твёрдо, по-учительски. – Не вздумай звонить ему каждый день, не заставляй говорить, не требуй, чтобы он немедленно успокоился и тебя простил. Дай ему время. Пусть остынет и переварит. Ребёнку нужно пространство, чтобы справиться с обидой.
– А во-вторых?
– А во-вторых, – продолжал психолог, – когда будешь с ним разговаривать – не оправдывайся. Не говори «я вовсе не хотела тебя обидеть», «ты всё неправильно понял». Это бесполезно. Вместо этого скажи ему о своих чувствах. Например, так: «Ты мой сын, и я люблю тебя больше жизни. Никто и никогда не займёт твоего места». Или «Я не ищу тебе замену. Я хочу, чтобы у тебя был брат, и тебе не было одиноко». Понимаешь? Говори не о том, чего ты не делала, а о том, что ты чувствуешь. Дети очень чутко улавливают искренность. Если он поверит, что ты говоришь от сердца, – обида начнёт таять.
– А если не поверит? – тихо спросила Валя.
– Поверит, – уверенно ответил Художников. – Потому что ты действительно его любишь. И он это знает. Просто сейчас, в порыве обиды, он забыл об этом. А твоя задача – напомнить. Мягко, терпеливо, без упрёков. И тогда, я уверен, он сам к тебе потянется. Может, не сразу. Может, через день или два, но это будет обязательно, потому что ты – его мама, и он не может без тебя долго.
Валя вытерла слёзы и кивнула. На душе у неё стало немного легче. Она понимала, что впереди – трудный разговор с сыном, и никто не гарантирует, что всё пройдёт гладко. Но теперь у неё была надежда. Она, хрупкая, едва теплящаяся, была лучше, чем отчаяние, в котором женщина пребывала ещё час назад.
– Спасибо тебе, Серёжа, – сказала она, поднимаясь со стула. – Ты настоящий друг. Не знаю, что бы я без тебя делала.
– Да ладно, – отмахнулся Гоген. – Работа такая. Слушать, думать, подсказывать. На то и психолог.
Но когда Валя вышла из кабинета, Художников ещё долго сидел, глядя на закрытую дверь, и думал о том, как странно устроена жизнь. Одна женщина готова взять чужого ребёнка, не задумываясь о том, что это перевернёт её жизнь. Другая – отказалась от родного (ну, или даже приёмного, но ведь рос в её семье!), не испытав ни секунды сомнений. И между этими двумя женщинами – маленький мальчик, который пока ещё не знает, что его судьба решается прямо сейчас, за этими стенами. И от того, как ляжет карта, зависит, каким он вырастет – счастливым или сломленным, доверчивым или озлобленным. И эта мысль, тяжёлая, как свинец, не отпускала Гогена до самого вечера.
***
А на следующее утро грянул гром.
Валя только успела переодеться после ночной смены и собиралась идти в столовую, когда её перехватила Оксана Васильева – та самая молоденькая медсестра, что сидела с Никитой во время её отъезда. Лицо у коллеги было взволнованное, глаза горели, щёки раскраснелись, как будто она бежала через весь госпиталь.
– Валя! Валя, ты слышала? – выпалила она, хватая подругу за руку. – Там такое! Такое! К Рубцовой приехала какая-то женщина! Говорят, это мать Никиты! Ну, или мачеха, я не разобрала! Она сейчас у Таисии Петровны в кабинете! И они там разговаривают!
У Парфёновой внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то вниз, в холодную пустоту. Агата. Приехала сюда, в госпиталь. Зачем? Что ей нужно? Она же сама отказалась от мальчика, бросив его и наговорив старикам гадостей! Что ей теперь-то надо?!
– Ты уверена? – спросила, хотя понимала, что вопрос глупый. – Это точно она?
– Да говорю тебе! – Оксана понизила голос и оглянулась по сторонам. – Я сама видела, как она из машины выходила. Старенькая «семёрка». Невысокая такая, худая, во всём тёмном. Лицо – как каменное.
– Так, может, это кто-то другой?
– Она спросила санитарку, как найти начальника госпиталя. Сказала, мол, я из Грукино, мне нужно срочно увидеть вашего командира по срочному делу. Ну же, Валя, сложи два плюс два. Кого ты ещё знаешь из этого села? А я слышала, ты туда ездила. И Доктор Прошина тоже. Ну вот, а та санитарка потом мне рассказала. У нас ведь все тут историю про Никиту знают. Я сразу побежала к тебе. Так вот, женщина та прямиком в административный модуль пошла. Они уже, наверное, минут двадцать общаются.
Валя почувствовала, как подкашиваются ноги. Она прислонилась к стене, пытаясь справиться с головокружением. Так. Спокойно. Надо спокойно. Может, Агата передумала? Может, совесть проснулась? Может, хочет забрать Никиту? Но тогда почему пошла к Рубцовой, а не к ней, к Парфёновой? Почему не к мальчику?
Ответ пришёл сам собой, и от него стало ещё страшнее. Агата отправилась к Гренадёрше, потому что та – единственный человек в госпитале, который может решать судьбу Никиты. И если Агата приехала, значит, у неё есть какой-то план. Вряд ли хороший.
– Слушай, я пойду, узнаю, что там, – сказала Валя, отлепляясь от стены. – Сердце отчего-то у меня не на месте.
– Ты что, прямо туда пойдёшь? – Оксана округлила глаза. – Валя, не надо! Тебя же туда не пустят! Лужина теперь всех гоняет, как цербер! Видимо, Гренадёрша такой ей дала приказ.
– А я и не буду через Лужину, – Валя уже шагала к выходу. – У меня свои ходы имеются.
Парфёнова вышла во двор, обогнула хирургический корпус, прошла вдоль глухой стены административного модуля и остановилась у окна, которое выходило на передний двор. Окно кабинета Рубцовой было приоткрыто – Гренадёрша любила свежий воздух и предпочитала включать сплит-систему только когда стояла сильная жара. Но теперь, в конце августа, наступила долгожданная прохлада.
Валя прокралась ближе, стараясь не шуршать гравием под ногами, и прижалась к закрывающей стену маскировочной сети, постаравшись слиться с ней. Благо, перед зданием за дето разрослись кусты сирени. Сердце колотилось так, что, казалось, его было слышно на другом конце двора. Но любопытство – или, скорее, отчаяние – оказалось сильнее страха быть застигнутой за неблаговидным занятием.
Из кабинета доносились голоса. Один – низкий, грудной, с властными нотками: это была Рубцова. Второй – высокий, срывающийся, с истеричными интонациями: Агата. Парфёнова придвинулась ближе и замерла, обратившись в слух.
– … Ваши медики вытворяют ужасные вещи! – донёсся до неё голос Агаты, прерывающийся, как будто она только что плакала или собиралась. – Сначала доктор Прошина приехала в Грукино и начала выспрашивать, лезть в душу! Потом ещё явилась эта медсестра Парфёнова, выгадала момент, когда меня дома не будет, и стала приставать к родителям моего покойного мужа! Кто им дал такое право?! Это мой ребёнок! Мой! А вы хотите у меня его отнять!
Валя зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя. Вот, значит, как. Агата вывернула всё наизнанку. Выставила её злодейкой, похитительницей детей, а себя – несчастной матерью, у которой хотят отобрать сына. И она говорила это Рубцовой – той самой, которая и без того искала повод, чтобы закрыть вопрос с Никитой раз и навсегда.
– Успокойтесь, гражданка, – послышался холодный голос Таисии Петровны. – Никто не собирается отнимать у вас ребёнка. Медсестра Парфёнова, насколько мне известно, действительно ездила в Грукино, но это была её личная инициатива. Я такого приказа не отдавала. И раз вы заявляете, что хотите забрать мальчика...
– Конечно, хочу! – перебила Агата. – Он мой сын! То есть... ну, пасынок. Но я его воспитывала с пелёнок! Я его мать! Я его вырастила и выкормила! А эта... эта... – она задохнулась, всхлипнула, – она хочет забрать его себе и настроить против семьи! Она наверняка уже наговорила ему про меня всяких гадостей!
Парфёнова почувствовала, как внутри закипает ярость. «Ты его воспитывала? – хотелось ей крикнуть. – Ты его вырастила? Ты, которая бросила его во время эвакуации? Ты, которая даже не порадовалась, узнав, что он выжил? Ты, которая оклеветала его мать перед родными дедом и бабкой?» Но она продолжала стоять, прижавшись к стене, и слушать, вцепившись пальцами в жёсткую пыльную сетку.
– Гражданка Серебрякова, – произнесла Рубцова, и в голосе её Валя уловила знакомые металлические нотки, – давайте расставим все точки над «i». Мне плевать на ваши семейные дрязги. Мне плевать, кто из вас прав, а кто виноват. У меня в госпитале находится ребёнок, который по документам, которые вы мне тут предоставили, является вашим пасынком. Готовы забрать его?
– Готова, – ответила Агата, и в голосе её прозвучала такая быстрота, такая готовность, что Вале стало тошно. – Конечно, готова. Он же мой. Куда я без него? Он же сын моего покойного мужа. Я его не брошу. Никогда не бросала. Это всё она, ваша Парфёнова, всё перевернула с ног на голову! Лживая…
– Хорошо, – сказала Рубцова, прервав едва не прозвучавшее грубое оскорбление. – Тогда садитесь и пишите заявление о том, что вы забираете ребёнка. Завтра же можете приезжать. Мы его подготовим.
– Хочу сегодня.
– Сегодня не получится. Мальчика надо подготовить психологически, постирать, погладить одежду и так далее. Это вам не котёнок – кинула в переноску и понесла. Так что завтра.
У Вали подкосились ноги. Она едва удержалась, чтобы не сползти по стене вниз, прижав ладонь ко рту, чтобы не закричать. Нет. Нет-нет-нет. Только не это. Агата заберёт Никиту. Увезёт, чтобы снова от него избавиться. Отвезёт куда-нибудь подальше – в приют, в детский дом, к каким-нибудь дальним родственникам, которым он не нужен. И никто уже не сможет этому помешать. Потому что формально она – законный представитель, мачеха фактически, но по бумагам – мать. И Рубцова, которой на всё наплевать, с радостью отдаст ей мальчика, лишь бы он перестал «торчать» в её госпитале.
Валя, шатаясь, побрела обратно через двор. В голове у неё шумело, перед глазами плыли круги. Она не помнила, как добралась до кабинета Гогена. Распахнула дверь, вошла и, не в силах стоять, опустилась на стул.
– Валюша? – Художников, сидевший за столом, поднял голову и сразу вскочил. – Что с тобой? Ты белая, как стена! Что случилось?
– Агата, – прошептала Валя, и голос её был едва слышен. – Она здесь. В госпитале. Сейчас у Рубцовой. Она заберёт Никиту.
– Что?! – Гоген побледнел. – Как заберёт? Куда?
– Домой, как она говорит, – Валя горько усмехнулась, и усмешка эта вышла кривой, неживой. – Сказала Рубцовой, что я хочу отнять у неё сына и настроила его против неё. Влезла в её семью. И Рубцова… готова отдать ей мальчика. Только чтобы он исчез из госпиталя. Понимаешь, Серёжа? Она собирается отдать Никиту той, кто бросила его под обстрелом, оклеветала его мать и сдаст его в первый же приют, как только выедет за ворота.
– Но это же... – Художников запнулся, подбирая слова, – это же невозможно! Нельзя вот так просто взять и отдать ребёнка! Должны быть какие-то процедуры, проверки, органы опеки, в конце концов!
– Какие органы опеки, Серёжа? – Валя посмотрела на него с отчаянием. – Ты забыл, где мы? Прифронтовой госпиталь, воинская часть. Начальник, которому плевать на всё, кроме порядка. Агата – законный представитель. Если она напишет заявление и поставит подпись – никто не станет её проверять. Никому не придёт в голову, что мать может не любить своего ребёнка. Гренадёрше проще поверить в то, что она хочет его забрать домой, и одной головной болью меньше.
– Но мы же знаем правду, – тихо сказал Гоген. – Что она его бросила, не искала…
– А кто нам поверит? – перебила Валя. – Кто? Рубцова? И слушать не станет. Для неё мы – назойливые мухи, мешающие работать. Соболев? Он, конечно, поддержит, но что он может против подписанного заявления? Ничего. Ни-че-го.
Она замолчала, дрожа всем телом, словно стало холодно. Гоген сидел, опустив голову, и машинально крутил в пальцах ручку. Его лицо было мрачным.
– И что ты собираешься делать? – спросил он наконец.
– Не знаю, – честно ответила Валя. – Мне кажется, что я уже всё перепробовала. Родных нашла – отказались. К Рубцовой ходила – бесполезно. Сына спросила – плачет и не хочет разговаривать. А теперь ещё эта Агата... Она как змея – вывернется из любой ловушки. И нас с тобой выставит злодеями, если потребуется. Она уже это делает.
– Но сдаваться нельзя, – сказал Художников, и в голосе его прозвучало что-то твёрдое, почти упрямое. – Если мы сдадимся – Никита пропадёт. Ты сама это понимаешь. Агата заберёт его завтра, а послезавтра он окажется в каком-нибудь приюте за сто километров. И никто уже его не найдёт. Понимаешь?
– Но что мы можем? – Валя беспомощно развела руками. – Что, Серёжа? Что?!
Художников молчал, обдумывая. В голове у него что-то ворочалось, складывалось, как детали мозаики. Наконец он поднял голову и посмотрел на Валю.
– Слушай, – сказал, – а если поговорить с Агатой? Напрямую. Без Рубцовой, без свидетелей. Один на один.
– С ней? – Валя скривилась, как от зубной боли. – О чём? Она нас и слушать не станет. Эта злыдня уже всё решила.
Мой роман про ординаторов хирургического отделения на втором дзен-канале. Присоединяйтесь!
– Сегодня к нам присоединится временный хирург, доктор Иван Валерьевич Вежновец, он из клиники имени Земского. Его нужно встретить
https://dzen.ru/a/an2ktugQdw-K68Ro