И опять к горлу Петра Васильевича подкатил горький комок. Он проморгался, волевым движением мысли прогнал горестные думы о старшем сыне и переключился на досмотр магазинных полок. На курицу скидку хорошую нашел. Взял две. Люся их разделает, разложит по пакетам и в морозилку отправит – что на суп, что на тушение. Из магазинной курицы все равно путнего супа не получится – Люся в него кубики бульонные класть повадилась, вроде Петр – дурачок и вкуса настоящего бульона от этой бурды не отличит.
Петр очень хорошо различает вкусы. Но что он может сказать? Ничего. Не потому, что он подкаблучник, нет. Никогда он у жены под каблуком не ходил, пусть не воображают всякие сплетники! Просто жену жалеть надо, она же одна, на всю жизнь. И Люсю свою Петр всегда жалел, потому что ей досталось по полной программе. Сердце вот слабое стало. А раньше…
А раньше Люся была – ого-го! Раньше она была молодой, сильной, влюбленной и покладистой. Раньше они вместе горы ворочали! Троих сыновей подняли – шутка ли сказать! И все на ней, все на ней, на Люсе было, и дом, и огород, и дети, и скотина! Все успевала Люся. Все успевала, и когда Петр с работы домой приходил, всегда его встречала у калитки. Сама опрятная, чистенькая, светлая. Не поверишь, что только-только со скотного двора пришла!
Ну, может быть, она такая нарядная и не из-за Петра ходила. Работа Люсина требовала нарядов. Как-никак, бухгалтер! Петр любил к жене на работу забегать. Всегда находил причину – то бумажку какую подписать, то еще что. А Люся в кабинете сидит – любо-дорого глядеть на нее. И кофточка на ней беленькая, с оборочками, кружевная такая, просвечивает – лямочки от лифчика видать. Петр ужас, как любил эту нахальную Люсину кофточку. Так она ей шла!
Люся на работе строгая. Брови нахмурены – баланс сводит. Бабочки конторские к ней уважительно обращаются:
- Людмила Егоровна, проверьте отчетность, пожалста!
Петр к ней тоже уважительно, вроде, как не муж, а совсем посторонний мужик:
- Людмила Егоровна, подпишите накладные, будьте любезны, пожалста!
И потом, когда она подпишет, Петя скажет:
- Благодарю!
Не «мерси» какое-нибудь, а именно «благодарю». А она сидит за рабочим столом, вся подбористая такая, губки накрашены, бантиком так сложены. Бровки, реснички, прическа модная, всё при ней. Туфельки на каблучке, совсем городская барышня:
- Не стоит благодарности, Петр Васильевич.
И у Петра на сердце просто рай! Не Петькой, не Петрушкой называет – по имени-отчеству, культурно и с прохладцей даже! Держит дистанцию. И посмотришь на нее, такую ладную, духами и помадами надушенную, и под ложечкой сосет. «Моя». Вечером ее можно обнять, сесть с ней за обеденный стол. Поговорить о хозяйстве, радио послушать, потом – телевизор посмотреть. Можно поспорить даже о чем-нибудь.
Детки общие, ей, Люсей, роженые, тут, около крутятся… А потом, когда и детки улягутся, и они в постель общую лягут. Спать будут вместе. И плечи у Люси круглые, гладкие, шелковые… И вся она – его! Страшно подумать и самому завидно, что такое счастье привалило, да…
Вот как это у женщин получается? Вот тракторист солярой весь насквозь пропах, сколько его в бане не мой – все равно запашок просачивается, въелся в кожу. Скотник – и того веселей. Это его надо в семи водах полоскать, чтобы мужиком пах, а не навозом. От Петра Васильевича пахло стружкой – он лесопилкой заведовал. Запах хороший, Люсе очень нравился, она даже специально к мужу прижималась (когда никто не видел):
- Ой, Петя, какой от тебя дух идет замечательный, как будто в сосновом бору мы с тобой!
А ведь сама сколько времени в хлеву колотится! И прибрать там надо, и скотину обрядить… И нет же – ромашкой пахнет. Красной Москвой. А после бани березовым парным листом пахнет. И земляничным мылом – специально только земляничное мыло покупала, не терпела никакого другого. Как у нее этак получалось, а?
Петр – не дурак, понимал. От опрятности женской. От любви к чистоте. У них в деревне и доярки были, и скотницы – тоже. А придут в клуб на вечер – не женщины, а цветочные клумбы! А вот здесь, в городе, к некоторым нечаянно принюхаешься – фу ты, Боже мой. Ну как же так – и вода горячая есть, и ванная, мойся хоть целый день. И всякие мыла, и всякие одеколоны, чего только нынче в магазинах нет. И работа, не чета деревенской, чистая в основном. Но иной раз пройдет мимо какая – хоть святых выноси: и куревом от нее, и перегаром. И зубы не чищены. Женщина, называется, тьфу.
Подумал опять о Люсе. Тепло так стало. Так и стоит перед глазами – беленькая, аккуратненькая, в домашнем платьице ситцевом, простеньком таком, с завязочками, голубеньком. Она любит голубой цвет. И вот это домашнее, почти девчоночье платьице тоже очень любила. Халаты презирала. Считала, что нет ничего хуже халатов. И картошку в халате варить, и уроки с ребятами делать – некрасиво и пошло. Так и говорила:
- Пошло!
Ну, Петя с ней был согласен. Ему так приятно было, что именно его жена такая, самая, пресамая! Лента в волосах синяя, платьице голубенькое, ловко на талии присборенное. А руки пахнут парным молоком – только что процедила его через чистенькую марлечку.
И дома всегда очень хорошо. И светло, и свежо – форточки не закрывались даже зимой. Места в избе немного, а казалось, что очень просторно. Все Люся с выдумкой, с любовью, все у нее аккуратно устроено. И всегда в вазе – цветы. Летом – колокольчики, ромашки. Осенью – астры разных оттенков. Зимой веточки еловые. А ближе к весне уже вербные букетики. Всегда, дня не было, чтобы ваза пустовала. А сейчас ваза пустует. Люся никуда теперь не ходит, сидит на верхотуре и ей все равно, как, что, почему… Болеет Люся. Ничего ей не хочется.
Тьфу, опять мысли дурные в голову полезли! Прочь, дурные мысли. Лучше о хорошем подумать!
Петр Васильевич разглядывал аптечные витрины, и вновь вредные чувства охватили его существо.
Вот, гляди-ка, понаставили – как в игрушечном магазине – глаза разбегаются, и витамины в виде мишек, и какие-то пилюли с клубничным вкусом, и гематогенки с шоколадом, и с опилками этими… как их, кокосовыми. Ну опилки же! А продают, как не знамо что, будто это торт «Прага».
И цены! Цены! Цены! Боже ты мой, да откуда взялись эти конские цены? Аспирин дороже колбасы! Аспирин! А уж про Люсины сердечные лекарства лучше вообще ничего не говорить. Хорошо, Дениска, младший, помогает, дает деньги на лекарства. Да Петр никогда бы не взял от Дениса денег. Денис – тихая радость родителей. Радость и отрада. Такой хороший парень, такой ответственный, и хоть он никуда не уехал, здесь, в городе, рядышком, с семьей живет. Никуда не уехал, хоть и высшее образование имеет!
Но должен же Денис чувствовать себя мужиком! Забота о престарелых родителях – ему отрада! Денису нет пятидесяти, он еще вполне молодой, дочку отправил учиться в Москву. Дочка по стопам отца пошла. Жена, Наталья, добрая, умная женщина, чем-то на Люсю смахивает, и во внешности, и в характере. Учитель в третьей школе. Заслуженный педагог. Петр Васильевич очень уважает Наталью. Возле таких, как Наташа, души отогреваются.
И опять обида…
Дом берегли для Дениса. Выкашивали старательно участок. Украшали цветочными клумбами. До последнего дня ухаживали за огородом, картошку в поле сажали каждый год, чтобы земля сорной травой не зарастала и не дичала. Все им, все им, все для них. Денис намекал, что впоследствии, когда Алька повзрослеет, переедет в родительский дом. Ну а что – до города тридцать пять километров всего, на машине – тьфу.
Это раньше, еще в детстве, Петька в школу, которая в Анисимове только была, пятнадцать километров – туда, и пятнадцать – обратно, каждый божий день мотался. Осенью, весной – на своих двоих, зимой – на лыжах. А голодуха стояла страшная, время послевоенное, скудное, еще и неурожай такой выдался, ужас. Так Петька умудрялся по дороге глухаря подстрелить или силок на зайца поставить – как-никак, а добрый приварок в семью. Мать Петькина руками взмахнет:
- Петенька, ты опять несешь? Родненький мой, да как хорошо. Добытчик!
Сеструхи, мал мала меньше, уже каждый день Петьку встречали из школы.
- Петенька, а что нам нынче лисичка прислала?
«Лисичка» к Петьке была благосклонна. То клюковки прошлогодней по весне подарит, то грибков – груздков по осени. Рябчика, али зайчика, а то и рыбки – Петя за правило взял – на озере рогатки ставить, и силки в лесу по дороге домой – проверяет. Не в школу же с подарками являться? Явись он в школу, так ведь неудобно. Ребята, сплошь безотцовщина, будут голодными глазами глядеть. А то и отнимать возьмутся. Петька драк не боялся. Петька чужого не возьмет, но и своего не отдаст. Просто не хотелось с друзьями из-за жратвы ссориться.
Еда – не главное в жизни. Главное – смелость, ответственность и честность. Пацаны взрослые, должны уж понимать. И крысятничать, Петька был уверен, не станут. Тяжело в стране, нужно терпеть и поднимать Родину. Вот Петр – он в доме за старшего. Он кормил мать и сестренок. А кому же кормить – батю убили в сорок четвертом. Он – главный главнюк в доме! Мать его слушалась беспрекословно. Раньше могла и вожжами подогреть за хулиганство. А потом – как отрезало. Не до шалостей детских. Ответственность большая. Отдыхать некогда. Вся жизнь – в тяжком труде!
Зато и невест вокруг Петра крутилось потом – выбирай – не хочу. За такого парня любая бы пошла. Все видели – золото! Хоть из себя неказистый и ростом небольшой. А – мужик. Вот и Люся, первая красавица в селе, не думала долго, и согласие сразу дала. А вот пожалела, нет – об этом один только раз сказала, да и то – в сердцах!
Да. Петр уверен – в сердцах. Это, когда дом продавать надумала. Петр Васильевич – в штыки. А она вдруг расплакалась. И расплакалась не по-женски, а со злобой, с ожесточением каким-то.
- Не хочу видеть этот дом! Комом в горле! Ненавижу! Устала. Всю жизнь гробилась, всю жизнь без сна и отдыха! Зачем? Для чего? Я в городе жить хочу! Как все нормальные люди! Хватит! Продавай, иначе сама уйду!
- Да куда ты уйдешь, Люся? Тебе же не «шешнадцать», уходить?
- А уйду, и все! К сыну в Белоруссию уеду. К Светке, в Питер, уеду! Денис зовет! Сколько можно? Ни дорог, ни автобусов, ни больницы, ничего! Как хочешь, так и справляйся, я тебе больше не служанка!
Окончание следует