Странная штука — этот внутренний будильник. В будни, когда в шесть утра противно трезвонит телефон, я готова пpoклинaть изобретателя будильника. А сегодня, в воскресенье, глаза открылись сами собой в половине пятого. И ни капли злости. Только лёгкое удивление: ну надо же, опять.
Белые ночи уже сплыли, как разбавленный чай, но светает рано. Комната наполнена не светом, а предчувствием света — какой-то густой синевой, в которой тонут очертания шкафа. Я накидываю халат и иду на балкон. Ноги привычно находят тапки, даже в темноте.
Открываю дверь. Воздух — холодный и сладкий, пахнет мокрой листвой и тишиной. Ночью опять шел дождь. Смотрю вверх. И всегда в этот момент мне кажется, что я вижу, как от неба отваливается кусочек. Прямо на востоке. Сначала едва заметная трещинка, тонкая, как паутинка, а потом — щель. И через неё, ослепляя и торжествуя, врывается первый луч.
Говорят, такие кусочки упавшего неба, если их найти, превращаются в амулеты от всех бед. В детстве я бы точно побежала искать. А сейчас просто стою и молчу.
И тут начинается самое красивое. Я смотрю на дома напротив — их серые, ещё сонные крыши. И вдруг, словно невидимая кисть проводит по ним первый мазок, они начинают розоветь. Сначала робко, с восточного края, потом смелее — и вот уже каждая волна воздуха переливается перламутром, будто крыши набирают в лёгкие свет. А между ними, в просветах, небо разливается акварелью: лимонной, абрикосовой, чуть тронутой сиренью.
И тогда просыпаются окна. Сначала одно — на девятом этаже, оно вспыхивает оранжевым прямоугольником, будто внутри зажгли свечу. За ним второе, третье — и вот уже вся стена напротив превращается в шахматную доску из огня и тени. Стеклянные квадраты ловят солнце, дробят его на сотни зайчиков, перебрасывают друг другу, как дети мяч. В каждом окне — свой маленький пожар, своё утро, своя тайна. Кто-то уже заваривает чай, кто-то стоит у плиты, а кто-то, как и я, просто смотрит вдаль и не верит, что это всё — по-настоящему.
Мне нравится этот момент. Не потому, что я философ, и не потому, что жду чуда. Просто мне нравится, что тьма отступает. Эта чёрная ведьма — она такая же, как я. Она тоже чего-то боится. Света. Или, может быть, одиночества. Или того, что её разглядят в упор и поймут, что за всей её напускной тяжестью — всего лишь зыбкая пустота, которую развеивает первый же луч.
Вот так мы и стоим, две ведьмы — я и ночь. Она уползает за горизонт, шипя на первые солнечные зайчики, а я остаюсь. Смотрю, как просыпается город. Как розовое на крышах перетекает в золото, как зажигаются одно за другим окна, как птица пробует голос — и вдруг заливается трелью, разбивая тишину на тысячи осколков.
В будни я боюсь опоздать. Боюсь вечного аврала, боюсь бессмысленных бесконечных отчётов, боюсь, что снова закружится голова в душном автобусе, где люди жмутся друг к другу, как селёдки в бочке. А сегодня я боюсь только одного — что не успею насмотреться на этот свет. Что он растает слишком быстро, превратившись в обычный серый день, в котором нужно чистить картошку и гладить белье.
Но он ещё здесь. Этот луч, эти пылающие окна, эти розовые крыши — как обещание, что даже из чёрных кусочков, которые отваливаются от нашей жизни, можно сделать что-то стоящее. Хотя бы просто запомнить этот миг. Как первый свет целует подоконник. Как тишина пахнет мятой и свободой.
Я глубоко вдыхаю и знаю: чёрная ведьма сегодня проиграла. И, может быть, в следующий раз я не буду её так бояться.